Тишина

Дазаю никогда не нравились лестницы. Такие длинные, скользкие, неудобные. Очень часто, когда они с Чуей возвращаются поздно, один из них идёт пешком. Обычно Накахара — счастливый обладатель клаустрофобии. Он не должен догадываться, что мужчина почти всегда и так умудряется следить за ним. Чуя часто шаркает ногами по полу, порой грязному и пыльному, из-за чего волей-неволей привлекает к своей персоне раздражающий интерес. Отмахивается от тех, кто спрашивает, нужна ли ему помощь. Неприятно теперь вспоминать о временах, когда был счастлив и успешен, когда спокойно мог заговорить с кем угодно. Возможно, где-то успел прослыть скандалистом и задирой, зато хоть кем-то, а не просто «ну тот милый рыжий, который поможет, но никогда не поздоровается. Шуганный какой-то». И правду говорят — шуганный. Постоянно один, молчаливый и словно вечно чем-то опечаленный. Накахара бьёт шершавую серую стену кулаком, немного сдирает при этом кожу, но даже не шипит. — Бесит, бесит, — пытается произнести он. — Возьми себя в руки, идиот. Успокойся наконец. Упирается лбом, обессиленные руки просто безвольно болтаются из-за каждого его движения, появляется желание бить стену до кровоточащих костяшек и громко кричать. Выбирает ту, что над дверью в подъезд, чтобы не потревожить жильцов, и ударяет. Больно, запястье с непривычки кратко хрустнуло, кожу жжёт, но он продолжает. Методично, неспешно, словно не прокачанный персонаж компьютерной игры, который пока что выполняет свои задачи медленно и слабо. Проходит буквально пара минут, краска со стены уже облазит под ударами, а парень себя особо не жалеет, замахивается со всей силой. Появляющиеся ранки щиплет, капли крови показываются куда смелее и уже даже можно различить небольшое алое пятнышко на самом крупном отлезшем куске. Дазай стоит пролётом выше, держась за рубашку с левой стороны. Сердце бьётся неправильно быстро, покалывает кончики пальцев, руки холоднее обычного, а в груди жжёт, разрастается гнев. Никогда бы не подумал, что может начать злиться просто так, непонятно из-за чего. Он, разумеется, знает, что это чувства Чуи, но всё равно странно. Чуя затихает, отсюда слышно его загнанное усталое дыхание и едва различимые шмыганья, словно заложило нос. Приглушённый удар — видимо, резко уткнулся лбом в стену. Дазай стоит и слушает, готовый в любой момент рвануть на помощь, потому что даже Богу с Чёртом неизвестно, что он выкинет в следующий раз. Раздаётся тихий шаркающий шаг, потом ещё один, такой же, как будто Чуя пошатывается. Осаму выглядывает: парень замер, занеся ногу над первой ступенькой. Они живут на шестом, подниматься довольно высоко. Чуя явно мешкает, выбирая между страхом и больными ногами. Дазай даже отсюда видит, что он кусает губы, размышляя, уже даже собирается начать подниматься, но резко разворачивается. Глаза Осаму округляются от удивления, он тоже подрывается: нужно успеть оказаться в квартире первым, а ещё найти аптечку или хотя бы некоторые медикаменты, с помощью которых он как-нибудь обработает раны юноши, полученные при этом неожиданном приступе селфхарма. Дверь скрипит, Осаму выглядывает с кухни. В коридоре наблюдается Накахара, остановившийся в дверном проёме. Удивительно, как его ещё не прибили или ограбили во время одного из таких «ступоров». — Всё хорошо? — делает как можно более беспечный вид, словно знать не знает о том, что было несколько минут назад. Лицо Чуи болезненно искривляется, он обхватывает себя руками и, кивнув, перешагивает. У Дазая снова начинает сосать под ложечкой. — Твою мать, Чу! — произносит он с фальшивым удивлением и нескрываемым беспокойством. — Какого чёрта ты делаешь со своими руками, скажи мне? Что это? Иди мой руки с мылом и двигай на кухню, я возьму аптечку. Чуя слишком поглощён собственными мыслями, — буквально тонет в прострации, — чтобы отметить хотя бы про себя, что аптечка должна ещё быть в ванной комнате. Безразлично, подобно роботу, моет руки до локтей, хрипит на боль из-за сбитых пальцев. — Не утонул ещё? — Осаму старается улыбнуться ободряюще, но губы предательски искривляются, вздрогнув. — Садись. Он, до этого устроившийся на полу со скрещенными по-турецки ногами, отползает, отталкиваясь руками, назад, чтобы пропустить медленно бредущего Накахару. Парень занимает предложенный ему стул, откидывается на его спинку. — Дашь руку? — снова приближается, скользя по полу, поднимает голову в надежде посмотреть в глаза. Чуя расслаблен, его ладонь холодная после ледяного потока воды и пальцы без проблем загибаются, соприкоснувшись с чужой рукой, — он никак её не удерживает, словно конечность просто отмирает, и он уже ничего не может сделать с ней. Дазай целует сбитые костяшки, оглаживает большим пальцем маленькие ссадины на казанках. Слюны практически нет в этих кратких прикосновениях губ, но хватает, чтобы парень раздражённо цыкнул. — И вот зачем? — со вздохом спрашивает Осаму, касается подушечкой пальца кровоточащей раны и недовольно качает головой, глядя на чужие трясущиеся руки и алые капли, которые теперь красуются и на его коже. Чуя в ответ пожимает плечами, заводит ногу под стул, по возможности окрутив стопу о деревянную ножку. — Дурак ты, Чуя, — парень, соглашаясь, кивает. «Дурак, раз позволяешь», — вспоминает Накахара их давний разговор и косит глаза на Осаму, склонившего голову к запястью. Он рассматривает кожу, наверное, выбирает те места, что больше всего пострадали. — Будет щипать. Чуя и рад бы фыркнуть в ответ на это изречение, но остаётся только вжиматься в спинку стула, елозить на месте, словно в попытке ускользнуть от «пытающих» зелёнкой рук. Закусывает ребро ладони, щурится, отводит взгляд в сторону и смаргивает проступившие слёзы. Ваткой Дазай орудует мастерски — выдаётся горький опыт с «привкусом» собственных болезненных наклонностей. — Давай вторую, — мягко шепчет он, когда заканчивает перегрызать тонкий бинт, и наконец завязывает на узел. Чуя протягивает израненную конечность нехотя, морщится при прикосновениях чужих рук и буквально вспыхивает, когда пальцы снова нежно целуют. Непривычно, болезненно, но, чёрт, так приятно, что даже не особо больно. Он знает, что просто зациклился на этом слове, что сам себя всякий раз доводит, что не все люди такие, но уже ничего, кажется, не может сделать. Вот только Осаму каждый день доказывает, что есть ещё шансы начать всё заново. Чуя заканчивает жмуриться только тогда, когда тепла становится меньше — Дазай убрал руку и, видимо, собирается относить аптечку на место. Он провожает его взглядом в спину, недоверчиво косится на свои перебинтованные руки. Странно, но даже почти не трясло. Так… быстро привык. Врачи говорили, что на привыкание к одному человеку может уйти несколько лет, а тут — буквально за несколько недель? Или месяц? Чуя поворачивает голову на календарь, прикреплённый магнитом к холодильнику. Что ж, ни то ни сё, но и правда почти полный месяц. — Чу-уя-я, — тянет мужчина с плаксивым выражением, но тут же становится серьёзным и произносит быстро: — приготовим чего-нибудь? Остаётся лишь вздохнуть, подивиться тому, сколько лет этому «ребёнку» на самом деле. В холодильнике, к счастью, обнаруживается немного разных продуктов. Чуя рад — теперь его не будут донимать словами «мне так ле-е-ень сходить в магази-ин; что же ку-уша-ать; давай закажем пиццу-у-у!» Дазай, как часто это и происходит, смотрит за процессом через плечо. — Не забудь, что тебе завтра к обеду нужно быть в больнице. Вызвать такси? Чуя поворачивается с приподнятыми от удивления бровями и округлившимися глазами, мол, «а ты где шляться будешь?» — Ну мне же на работу надо. Уладить всё окончательно, с коллегами кое-что обсудить. А ты развеешься, отдохнёшь от моей рожи. Накахара, сделав странное — вроде сморщенное, а вроде «боже, как жизненно» — выражение лица, прикладывает кулак к сердцу, трясёт им и, поцеловав, направляет вперёд. — Обидно, вообще-то. Парень пожимает плечами: «не виноват в том, что ты так бесишь».

***

Дазаю нравится смотреть на спящего Накахару. Он такой спокойный, расслабленный. «Интересно, он хоть раз пялился на меня так же?» — проскальзывает любопытная мысль. В отличие от парня, Осаму засыпает очень поздно, едва ли не под утро. Чаще всего это происходило из-за обилия документов, которые необходимо обработать, изучить вдоль и поперёк; реже — из-за простой бессонницы, а сейчас вошло в привычку. Последние три дня он просто не мог сосредоточиться на такой странной вещи, как «спокойствие». Вот и сейчас он лежит, скрипя ногтями по футболке на груди, потому что больно. Просто так, без причины или проблем со здоровьем. Он тяжело выдыхает и вдыхает в надежде хоть так успокоить бешено бьющееся за рёбрами сердце, но не получается ровным счётом ничего. — Таблетки, — шепчет он вслух, как больной, с трудом поднимается на ноги. Хрустит затёкшая нога, болит шея, а перед глазами тысячи цветных кругов и овалов. Ему, кажется, больно даже идти. — Чуя? — прислушивается, идёт настороженнее: в спальне парня слышно подобие на нечленораздельную речь, скрип кровати. Накахара мечется по кровати, сжимая в руках одеяло, подушку или простынь, в зависимости от того, куда повернётся. На лбу испарина, он тяжело дышит и именно это Осаму принял за подобие слов. «Ухает» сердце, снова ударив неровно. Мужчина беглым взглядом осматривает комнату, пытается решить, что ему делать. Разбудить? Лечь рядом? Он не знает о Чуе элементарного. Не имеет ни малейшего представления о том, как его успокоить, и по понятным причинам даже не слышит, когда тому плохо. — Чуя, — почти шёпотом. — Накахара, — немного громче, дрогнувшим голосом. — Чуя, пожалуйста, проснись, — ещё громче, подавив истерическую нотку в голосе. Парень вздрагивает на кровати, весь буквально вжимается в матрас и смотрит на Дазая осоловелыми глазами. — Опять эти твои плохие сны? — даже не пытается сдержать рвущуюся грустную ухмылку. Чуя молчит, что не удивительно. Всё и без того понятно обоим. — Тебе больно? — а в ответ эта ненавистная, отвратительная, прямо-таки жрущая тишина. — Мне тоже. Решил, что ты должен это знать, — выдыхает, снова выбирает слова. — Просто помни: мы разберёмся с этим. Выражение лица Накахары слишком недоверчивое, сжатое. Ему опять страшно? Вздрагивает через каждые несколько секунд, морщится. Дазаю это не нравится, он натягивает лукавую улыбку, которая получается почти естественной, но Чуя не увидит разницы в такой темноте. — И тогда метаться ты будешь уже по другой причине, поверь мне. Несколько секунд царит молчание — парень думает, анализирует. А потом Осаму ловит подушку лицом, тихо хихикая. — Заинтригован? — играет бровями, смотрит на глаза, что готовы бы метать молнии, да вот магии не существует. — Можешь не отвечать. И без этого понятно, что очень даже. А теперь спи и прибереги запал на потом. Ещё успеешь припомнить. Накахара просто указывает пальцем на дверь, гордо вскинув голову. Мужчина направляется на кухню, намереваясь выпить кофе. Прекрасный был бы день, не будь обстоятельства такими. Чашка горячая, отчего он немного обжигает подушечки пальцев. Сейчас бы сидеть спокойно, а не пытаться успокоиться, чтобы поберечь и без того расшатанные нервы. Недолго стоит возле подоконника, рассматривает людей, некоторые из которых спешат, каждый по своим делам, в то время, как другие спокойно прогуливаются и никуда не торопятся. Он возвращается в свою комнату, переодевается в костюм тёмно-коричневого цвета. Тихо собраться, выйти из квартиры и закрыть Чую внутри. Главное, чтобы он не запаниковал из-за внезапного исчезновения сожителя. Не очень хочется вернуться и застать парня в истерике. Он поймёт, конечно, что произошло, когда пройдётся по немногочисленным комнатам, но как знать, во сколько проснётся? Он спускается в лифте, насвистывая. Впереди крайне занимательные прогулки, документы и немного разъездов. Первым делом зашёл на работу, где заполнил заявление на отпуск по уходу. Уж кто-кто, а его коллеги точно устроили всё так, как нужно. Скоро начнётся судебный процесс над его теперь уже прошлым клиентом. Нужно побыстрее куда-нибудь смотаться. Он уже даже догадывается, куда именно, но потом на какое-то время придётся урезать лишние расходы. Это не так сложно, он не избалован, но будет ли это удобно Накахаре… Вот на месте и узнает. Настроение от этих мыслей стало значительно лучше, мужчина даже перестал хмуриться и расплылся в улыбке. Как представит, что Накахара будет открыто смеяться, будет беззаботным и счастливым, так сердце на несколько секунд обливается кровью, из-за чего кажется, словно в груди пролили что-то тёплое и приятное. Ему нравятся картинки из воображения, но он одёргивает себя: нужно всё-таки вернуться к суровой реальности, но сделать всё так, чтобы воплотить мечты в жизнь. — Здравствуйте? — просовывает голову в щель от приоткрытой двери, хлопает длинными ресницами. — Входите, Дазай. Рассказывайте. — Чего? — опешил мужчина. — Вы говорили, что хотите задать несколько вопросов о поведении Накахары, но ему стало плохо, и вы поехали домой. Прошу, задавайте, — Герман жестом спрашивает разрешения закурить и, получив утвердительный кивок, предлагает сигарету. — Ну, как хотите, — пожимает плечами, отходит к окну. — Почему он так груб? Не может говорить, но всё равно находит способ съязвить, даже лень пересилит, лишь бы написать что-нибудь едкое. — Защитная реакция. Вспомните, как ведут себя люди, которых обвиняют в совершении преступления? Осаму хмурится, пытается уловить суть, но получается, откровенно говоря, не особо хорошо. — Говорят, что это не они, пытаются придумать отмазки. — А как, по-вашему, чувствуют себя жертвы изнасилования? Большинство из них молчат именно из-за того, что чувствуют виноватыми себя. Не так посмотрели, не то сказали или оделись «неподобающе». — Или внимания должного не оказали, — Осаму усмехается, кивает. Аналогия вышла хорошей, сейчас он точно всё понял. — А теперь просто подумайте, — продолжает Мелвилл, умело игнорируя неуместный комментарий, — Ему действительно плохо, он не может вытерпеть чужого прикосновения, даже самого лёгкого. Он постоянно видит сны с обрывками этих воспоминаний, которые действительно травят его жизнь. Ему, как говорит, кажется, что это никогда не закончится. Он думает, что ничего не было, потому что заставил себя забыть, но подсознание не обмануть, оно напоминает. Каждое слово, взгляд, действие. Я более чем уверен, что есть несколько ключевых слов, реакцию на которые невозможно предугадать. Может, начнётся паническая атака, может, растеряется, может, просто вспомнит то, что произошло. На самом деле, он даже сможет вспомнить всё в мельчайших деталях. — Но мы все не даём?.. Психиатр пренебрежительно отмахивается. — Он сам этого не хочет. Пытается отгородиться. Но в прошлое ваше пребывание, кажется, что-то в памяти всплыло. Иначе не могу охарактеризовать его реакцию. — Но вы ведь поможете нам обоим? Мелвилл не любит смотреть в глаза пациентов во время таких разговоров и вопросов. В их глазах теплится надежда, вера в чудо. А он не хочет обманывать. Вдруг что-то пойдёт не так и они вернутся к самому началу? Психика — штука крайне непостоянная. — Я сделаю всё возможное и буду выводить его на разговоры, мысли и желание со всем разобраться. Основная работа всё равно будет за ним. Осаму задумчиво тянет «м». — А, скажите, могу ли я отвезти его в некое подобие отпуска? Ну там, домик в тихом местечке, приятная обстановка… и недалеко отсюда, не переживайте! Герман слышит щелчок собственных зубов, когда прикрывает рот. Да, он уже приготовил недовольное высказывание в адрес адвоката. — Думаю, ему это пойдёт на пользу. Если вы сами не создадите стрессовых ситуаций, — смотрит над стёклами очков, словно прожигает. Только врач знает, что у него «-5» и Дазай сейчас — не более, чем просто цветное пятно, в основном тёмное. Зато у мужчины чувство такое, словно сейчас ему что-нибудь сделают. — Я заинтересован только в том, чтобы он выздоровел. Мне не нужен обратный результат. Буду аккуратен. Мелвилл задумчиво кивает, трёт аккуратную седую бороду. — А самого Накахару стоит предупредить заранее, чтобы он свыкся с этой мыслью. Лучше не торопить его совсем и отправиться тогда, когда он скажет, что готов. Дазай кивает. Ну что ж, в течение некоторого времени он делал, вроде бы, очевидные намёки насчёт того, что какое-то время было бы неплохо провести вне их квартиры, чтобы наверняка не попасться нежелательным личностям в поле зрения. — Я разберусь с этим… — Прекрасно, если так. А теперь забудем ненадолго о Накахаре. Расслабьтесь, сядьте удобнее. Можете лечь, если так будет комфортнее. С вами у нас тоже отдельные сеансы, причем без разговоров о нашем с вами друге. Итак, вы упоминали событие, произошедшее два года назад…

***

Глаз Чуи предательски дёргается, когда он смотрит на предоставленный домик. О да, Дазай честно предупредил обо всём заранее, попросил морально подготовиться к тому, что некоторые время они будут жить вот так: под крышей чужого дома, почти в одной комнате, учитывая то, насколько в этом «традиционном» домике тонкие стены. Накахара буквально через четыре дня зашёл в комнату Осаму с запиской, гласящей о том, что он готов попытаться. Правда, по его мнению, не слишком весело провести так месяц, а именно на такой срок мужчина его снял. До больницы всего пятнадцать минут медленным шагом, что очень удобно — не придётся каждый раз вызывать такси или ютиться в автобусе, а обстановка в целом слишком уж уютная. Дорожка, вымощенная дорогим, в чём студент не сомневается, светло-серым камнем. Старается наступать точно на плиты, никак не на линии между них. В саду такое множество различных растений, что он боится однажды среди всего этого затеряться. Чуя ведь увлекается флористикой и выращиванием, нравятся цветы, и ничего с этим не поделаешь. — Ну как? Неплохой дом, не правда ли? Накахара в ответ слабо кивает, с прикрытыми глазами вдыхая. Да, ему точно приятны витающие в воздухе ароматы. Дазай выбрал отличное место, тут и не поспоришь. Непривычно, а оттого тревожно, но хорошо. — Это ты ещё дом изнутри не видел, — многообещающе протягивает мужчина, поворачивая ключ в маленьком замке. А парню и не обязательно рассматривать внутреннее убранство, чтобы понять, насколько у настоящих хозяев много свободного времени и как хорош вкус. Дом светлый настолько, что ещё немного и точно начнёт светиться, привлекая к себе ещё больше внимания. На нежно-бежевых стенах вьются лозы вьюнка, дикого винограда и точно чего-то ещё, какого-то красивого красного цветка, названия которого он знать не знает. — Ну и? — из открытого окна показывается знакомая морда. Надо же, какой сюрприз: он всегда может подсмотреть, если захочет. Накахара точно будет чувствовать себя товаром на витрине. Отвратительно, и так по-дазайски, что он даже не особо удивлён. Ещё раз смотрит на гладкую коричневого цвета крышу, вздыхает, думая о том, как же жаль, что не получится отцарапать кусочек и… дело пахнет статьёй. Внутри помещение именно такое, как парень себе сразу и представил: всё максимально традиционно. Ему бы ещё кимоно или юкату взять… А вот тут, по закону их «дуэта», появляется Дазай, несущий в руках несколько вешалок с одеждой. — Считай, что прилагались, как подарок. На самом деле, я специально бегал и покупал, но здорово, скажи же? Чуя кивает. Ну а смысл врать? Да и Осаму сразу начал трещать о том, как увлекательно было всё оформлять, бегать по окрестностям, чтобы больше узнать. Он даже искренне рад за этого взрослого ребёнка, но снова никак этого не покажет, потому что прижать вещи к груди и начать глупо улыбаться — уже чересчур. Правда ведь? — Помоги-и-ите-е! — кричит Осаму Стихийное-Бедствие Дазай. Приходится, пусть и с небольшим трудом, выпутывать его из непонятно откуда взявшейся ленты. — Как хорошо, что ты у меня есть, — мурчит мужчина, игнорируя полный злобы взгляд. По мнению закатывающего глаза Чуи это подобие отпуска обещается быть крайне интересным.