Тишина

Дазаю нравится наблюдать за спящим Накахарой: тот слишком мило потягивается, жмурится, часто переворачивается с одного бока на другой, сопровождая эти действия движениями губ. Вот и сейчас Осаму занят рассматриванием выражения лица его необыкновенного соулмейта. Такое происходит редко, но вот Чуя причмокивает, его рот после этого так и не закрывается, из-за чего губы уже через несколько секунд начинают блестеть. Сказать, что Дазай взвизгивает от смеха и умиления — ничего не сказать. Он был готов сфотографировать увиденное, выложить во все сети, чтобы похвастаться. Даже продумал, куда стоит спрятаться до того, как разъярённый Чуя забьёт его до смерти всё тем же воздушным шариком. — Алло? — шепчет он Куникиде, который почему-то решил, что сможет дозвониться до него в восемь часов утра. Не прогадал, везёт сегодня. Богатым будет. — В смысле «почему не пришёл»? Я ведь уже успел подписать все отказы от дел, зачем мне приходить в офис сегодня? Куникида, не считай меня за идиота, — губы Осаму растянулись в злорадной ухмылке, — конечно же я взял подряд оплачиваемый больничный и отпуск. Нет, не-ет. Фукудзава-сан любезно предложил мне этот вариант сам, я бы ни за что не додумался до этого. Всё в порядке. К тому же, ты и сам знаешь, что толку от меня практически никакого. Пока-пока-а-а. Разбирайтесь там теперь сами, братья. Моё время пришло. Дазаю приходится быстро и шумно вернуть ширму на её законное место, обговорённое с Чуей ещё вчера, и с грохотом перевернуться на другой бок. Проснувшийся Накахара с подозрением оглядывает эту искусственную «стену» между ними, придерживает, чтобы раскачивающаяся подобно маятнику конструкция всё же на него не упала, и выглядывает. Ощущение, словно иногда Дазай считает его ну уж совсем за идиота, иначе как ещё понять, что, по его мнению, он не должен был понять ничего столь очевидного? Был бы глухой — шанс бы был. Осаму старается выглядеть беззаботным и к произошедшему непричастным, но не может сдержать нервный смешок. Он поворачивается передом к Чуе, подгибает одну ногу, а рукой подпирает голову. Не хватает только розы в зубы, и вот его уже можно будет фотографировать на открытки для бабуль. — Завтракать хочешь? — спрашивает он, чтобы хоть как-то разрядить стоящую уже почти сутки тишину — Чуя попросил не мешать ему адаптироваться, чтобы не было так страшно. В ответ — просто кивок. Разговаривая, Осаму чувствует себя глухим, потому что не слышит ответа. Между ними всего лишь стена, некий барьер, режущий слух, и ничего более. Накахара признаётся сам себе в том, что Дазай готовит лучше, чем «неплохо», но с приготовлением гарнира у него всегда значительно хуже: рис, например, либо недоварен, либо переварен. Даже лапшу быстрого приготовления он всегда умудряется заварить так, что есть её трудно. Обычно на всякий случай Чуя сам контролирует процесс, периодически шлёпая горе-повара деревянной лопаткой. — Ещё раз ты так сделаешь!.. Договорить Осаму не успевает — вновь приходится прыгать в сторону от летящей в его сторону конфеты: в какой-то момент потрясающие сладости превратились в метательное оружие, которое пускают в полёт со злобным и довольным выражением лица. Всё лучше, чем если бы за каждую глупость Дазай получал, к примеру, кулаком под дых. А так, и ему не больно (разве что иногда немного обидно), и Чуе, вроде бы, весело, и мебель цела, и кости не переломаны. — Я не миллиардер, чтобы покупать эти конфеты для того, чтобы потом доставать их из каждой щели! — прикрикивает Дазай возмущённо. За этим следует обречённый вздох. Рука с зажатой между трёх пальцев конфетой постепенно опускается обратно на стол. Чуя поджимает губы, обиженно смотрит искоса и наигранно всхлипывает — хороший актёр, что сказать. Он даже не старается, потому что знает, что и этого хватит, чтобы Дазай начал чувствовать себя виноватым, стал извиняться и семенить, выполняя всё, чего душа пожелает. По счастью, они оба не мудаки, а потому Чуя, например, не использует подобный «приём», если виноват всерьёз. С его стороны было бы нечестно пользоваться добротой человека, который делает всё, чтобы ему помочь. — О Боже, нет, — Дазай невольно делает шаг назад и закрывает лицо рукой. — Не делай такое лицо! — уже почти молит он. Тебя таким не возьмёшь, Осаму. Ты уже должен привыкнуть к такому манипулированию! Где твоя выдержка? Почему тебя опять берут жалостью? Не получится! Не сработает! Последней, добивающей каплей становится ещё одно привычное действие: Чуя весь вытягивается, как ранее сжатая пружина, смотрит округлившимися «от обиды» глазами и резко отворачивается, начинает дёргать плечами, имитируя всхлипывания. — Чёрт! — не выдерживает Осаму. Какое-то время ему придётся огибать диван по несколько раз, чтобы попасть под взор постоянно отворачивающегося Накахары, без возможности коснуться. Потом он положит с десяток подобранных за это время конфет обратно в тарелку и встанет на открытое место, вздохнув. Сначала Чуя просто будет смотреть на него, как на провинившегося щенка, потом по одной кинет все конфеты в старшего и уйдёт, гордо тряхнув волосами. Несколько минут он будет делать вид, что всё ещё обижается, а собирающий конфеты Дазай будет едва заметно улыбаться. Он каждый раз замечает, что Чуя доволен, ему нравится дурачиться и периодически трепать нервы своему соулмейту. И как бы он не изображал недовольства, он счастлив и благодарен. — Ты не думаешь, что следовало бы уделять больше времени учёбе? — Осаму опирается о стену и скрещивает руки на груди. Застигнутый врасплох Чуя подобно рыбе открывает и закрывает рот — привычка сразу же начать оправдываться не исчезла за это время. Наконец, сообразив, что он и ответить-то ничего не может, парень сужает глаза. — Ни разу не видел, чтобы ты нормально занимался, — Чуя на это фыркает. Осаму не дожидается, пока Чуя решит взять листок с ручкой, чтобы объяснить своё безделье, и сразу же начинает вытаскивать из сумки какие-то толстые учебники, справочники и тетради. — Вот. Не знаю, что именно из этого тебе нужно, поэтому достал всё, — Дазай лучезарно улыбается, пока Чуя брезгливо переворачивает страницы. — А я посижу здесь и понаблюдаю. Выполнять «домашнее задание», учась в университете? Если первый год Чуя ещё как-то старался, занимался, как полагается, то уже на втором курсе начал активно прогуливать, особенно если отношения с преподавателями были хорошими, а сами сенсеи — понимающими. Теперь, открыв учебник, он понимает, что это было зря… — Что вы сейчас проходите? — Осаму нетерпеливо забирает книгу из чужих рук. У него с университетом связано достаточно много хороших воспоминаний, было приятно смотреть на страницы и что-то узнавать. Он удивился бы совсем, если бы вдруг увидел свой старый учебник, но его имени на бумажке, приклеенной к последней странице библиотекаршей, не было. — Что за?.. Ох. Ну, в этой теме нет совершенно ничего, что я мог бы назвать сложным. Давай, мелкий, читай и письменно отвечай на вопросы. Попробуй удивить меня! Дазай подмигивает и всё-таки спешит уйти из комнаты. Дел у него, как таковых, не было, и он действительно хотел бы сидеть рядом, наблюдать за тем, как Чуя перелистывает страницы, в задумчивости грызёт карандаш и всё прочее, что, он уверен, у Накахары получилось бы невероятно привлекательно. Проблема была в том, что он узнал предмет, не читая названия, по нескольким «значимым» словам, но желания продолжать не возникло. Это оказался тот самый случай, когда знания совершенно ничего не дали, не пригодились. Практика не просто заменила всё, она переучила. От опытных людей, которые вводили его в рабочие процессы, он много такого узнал. Накахара недоверчиво смотрит вслед, прислушивается: остановился где-то за углом, чтобы следить и выскочить, если попытается прибегнуть к помощи Интернета, или действительно ушёл? Не сумев этого понять просто так, юноша начинает изображать приступ, резко оседая на колени и хватаясь руками за волосы. Он действует, в принципе, натурально, пряди оттягивает достаточно сильно, но Дазай в комнате так и не появляется. Накахара лежит на полу несколько секунд, чтобы убедиться в бессмысленности разыгранного им спектакля, и поднимается. Теперь нужно лишь прочитать хотя бы некоторые параграфы, недавно пройденные остальной частью их многочисленной группы, действительно ответить на вопросы… Вместо всего этого, Чуя просто забывается на просторах самых разных сайтов, от описаний знаков зодиака во множестве возможных ситуаций, до «Как выглядели бы принцессы из старых сказок, живи они в наше время». Пользы это занятие не приносило, зато связь с внешним миром была потеряна почти на три часа. — Чуя, ужин готов! — Осаму намеренно тянет каждую гласную букву в его имени. Почему-то он получает неописуемое удовольствие, когда Накахара пытается на него ворчать, ругаться и обижаться, не произнося ни одного слова. Пожалуй, реши в такой ситуации кто-то проверить его нервы… Нет, не его. Вытерпел бы. А вот, например, Куникида сразу бы вспомнил, как правильно язык повернуть. Пришедший Накахара выглядит подозрительно спокойным. Правда, так можно сказать, если не обращать внимания на его зашуганный взгляд, обращённый только прямо, и неестественно бледную кожу. — Всё хорошо? — Чуя кивает и всё с тем же выражением лица принимается за еду. Дазай с улыбкой, выражающей всё его сомнение, присаживается напротив. Сидеть на полу куда жёстче и неудобнее, чем на мягком стуле или кресле, но оба, кажется, уже настолько полюбили традиционный образ жизни, что такое постепенно перестаёт приносить дискомфорт. Возможно, в будущем они купят себе такой же домик? Чуе, с его планами на сад и огородик, такое точно подошло бы. Но он не знает, что насчёт Дазая, и боится спрашивать. Они живут вместе, от Осаму часто слышны рассуждения о каком-то далёком светлом будущем, но поверить всё ещё сложно. Он крепкий взрослый мужчина, ему бы нормальную семью, здоровую и всё такое... Накахара не любит долгое время ничем не заниматься, поэтому вскоре уже лежит на футоне, разложив на полу несколько разных альбомов, кисти и карандаши. Находясь в больнице, он часто рисовал, чтобы хоть как-то отвлечься от угнетающих мыслей, из-за которых начиналась паника. Парень грызёт кончик простого карандаша, пытаясь придумать, что или кого перенести из реальности на лист бумаги. Мысли, подобно роящимся пчёлам, кружат у воспоминаний с Дазаем в те моменты, когда его выражение лица было до того впечатляющим, что хоть прямо сейчас рисуй и неси в галерею — лучше не найти! Он чуть дрожащей рукой начинает вести кривую линию, которая в будущем преобразится в губы. Не совсем правильно, но он часто начинает с них. — Чем занимаешься, Чуя? — Дазая сейчас рядом с собой Чуя видеть совершенно не хотел, но тот уже передвинул свой футон и лёг напротив. Если сейчас они оба наклонят головы, то скорее всего столкнутся макушками. Накахара вздыхает, как бы давая понять, что всё очевидно, а его сожитель просто не умеет смотреть по сторонам и замечать важные детали. Ну да, он ведь всего лишь адвокат: работает с уже готовым материалом, даже напрягаться почти не нужно… Чуя вздрагивает. С каких пор он стал так отзываться о собственной будущей профессии? Перспектива всегда работать в сфере обслуживания не слишком привлекала, особенно если вспомнить самое начало его карьеры: бар почти на окраине города, ночные смены, пьяные посетители, готовые вмиг разнести всё, что попадётся под руку. Бросило в дрожь. Однозначно стоит прекращать прокрастинировать и заняться учёбой. — Тебе пора собираться к психологу. Мелвилл расстроится, если не придёшь. Он уже, кстати, знает, что мы поселились неподалёку. Да и сам, вроде, где-то в этом районе. Он попросил меня и не думать узнавать его адрес, это будет нарушением отношений врач-пациент, — зачем-то объясняет Дазай, Чуя на это понимающе кивает. Нечего удивляться, на самом деле, что Герман живёт именно здесь. Он человек в возрасте, а такие часто в частные дома перебираются. Да и до работы ему отсюда идти всего-ничего. — Чуя, правда пора. Звучит просто, даже отчасти беззаботно, а Чуя слышит в сказанном приказ. Не глядя, он представляет, как Осаму хмурится, скрещивает руки на груди и долго смотрит на него, чтобы по всему телу побежали мурашки от того самого ощущения, когда кажется, что тебя сейчас распилят. Поэтому Накахара спешит подняться и побежать собираться с мыслью «лучше там с добрым дядей посидеть, чем здесь мучаться». Осаму на его метания по комнате смотрит удивлённо, но молчит, успевая только ловить падающую от топота вазу. Фантазии ведь в реальность так просто не воплотить, он всего лишь рядом стоял. Чуя собирается куда быстрее, чем обычно. Уже стоя в дверях, он наконец поднимает серьёзный, задумчивый взгляд на Дазая, активнее начинает кусать губы. И вдруг улыбается, прямо за секунду до того, как скрывается за дверью. Осаму почему-то «расплывается» глупо. Сердце влюблённо «ёкнуло». Дорога до ненавистной больницы оказывается на удивление приятной: Чуя идёт по парку, щурится от яркого солнца и ловит изредка падающие лепестки в обе ладони. Он даже не замечает, как оказывается на пороге, прямо перед дверью, как к нему подходит Твен, который, очевидно, вышел «пройтись». — О! Здравствуйте! Доктор Мелвилл спрашивал, звонил ли кто-нибудь из вас. Проходите, — парень осторожно протягивает руку и открывает дверь, пропуская пациента вперёд, чтобы тому не пришлось самостоятельно разбираться с этим. — Слышал, скоро начнётся судебное разбирательство. Сложно, наверное, будет. Накахара пожимает плечами, Марк слабо улыбается. — Вы справитесь! Желаю удачи!

***

Занятия с психологом приносят свои плоды. Чуя уже неделю ходит туда ежедневно, иногда и по два раза, не пропускает ни одного сеанса. Ему кажется, что наступило то самое время, когда к нему обычно приходило вдохновение: он опять начал заниматься по программе института, рисовать. Хотелось жить, заниматься хоть чем-нибудь, потому что энергия распирала изнутри. Он рано просыпался и поздно засыпал, потому что не мог заставить сердце биться реже, а руки — перестать трястись от желания схватить что-нибудь и заниматься, заниматься, заниматься. — Ты прекрасен, — всё чаще и восторженнее начал шептать Осаму в моменты, когда увлечённый своим занятием Чуя всё-таки замечал его, стоящего рядом уже несколько минут. Он и сам вспомнил, каково, когда глаза светятся, дыхание сбивается, и ты готов продолжать до тех пор, пока глаза сами не закроются от усталости. На второй неделе происходит странное: приходя, Чуя закрывается в комнате, смотрит что-то достаточно громко, чтобы можно было догадаться, но тихо в то же время — слов не разобрать. Он почти не контактирует с Дазаем, совместное времяпрепровождение старается сводить к минимуму. Осаму становится просто по-человечески страшно. Особенно когда и Герман отказывается как-либо это комментировать, говоря, что об этом заговорить Накахара должен сам, когда посчитает нужным, вне зависимости от того, случится это в условное «завтра» или через несколько лет. А потом в один вечер Осаму готовит ужин, уныло напевает что-то мрачное и явно находится где угодно, но не «здесь». Вероятно, именно поэтому он вздрагивает, когда в его руку вцепляются две «чужие», даже без перчаток. Не моргая, он просто ошарашенно смотрит. Вот прикушенные губы блестят от проступающей крови, вот руки начинают меньше дрожать и в конце концов Чуя гладит его от запястья до локтя самыми кончиками пальцев. Это длится максимум секунд десять, но для обоих подобно паре часов. Остановившись, Накахара поднимает взгляд чуть выше глаз Дазая и виновато улыбается, на мгновение кратко сжав его кожу. Мужчина даже не морщится. Чуя проделывает подобное каждый день ещё неделю: гладит то руки, то шею и лицо, то плечи и часть спины. Лицо его при этом такое серьёзное, что становится ясно, н а с к о л ь к о для него это важно тоже.

Важно не просто касаться кого-то. Важно касаться Дазая.