Тишина

Накахара ведёт конспекты невероятно аккуратно: его почерк легко разбирать, каждое слово понятно. Дазаю даже немного завидно, ведь в так называемое «своё время» у него попросту не было возможности оформлять записи в многочисленных тетрадях красиво. Так и остался он в памяти своих профессоров и одногруппников парнем с «почерком врача». — Неплохо, конечно... — адвокат переворачивает страницу и замолкает, вчитываясь в содержимое «вывода». — «Но?..» — как бы спрашивает Чуя, разводя руками. Осаму в ответ на его жестикуляцию шикает и отмахивается. Чуя замирает в недоумении: надо же, он так редко слышал от этого человека отказы, что умудрился забыть, каково это вообще, когда тебя просят подождать, потерпеть, когда внимание долгое время не оказывают, когда ты не на первом месте. У него так неожиданно появилось всё, что уже и не помнится, как было по-другому. — Да, это однозначно неплохо. Но ты ведь можешь намного лучше, — взгляд мужчины серьёзен, Накахару пробивает на мелкую дрожь, но он оказывается в состоянии успокоиться, выпрямить спину и взглянуть на «собеседника» так же. — Эта тема проста и заезженна, Чуя. Я ведь знаю, что ты можешь выбрать что-нибудь намного интереснее этого и написать так, что у преподавателя отвалится челюсть и поднимется то, чему не стоило бы, потому что это будет невероятно. Я видел, как ты пишешь, и я сейчас не про бомбический почерк. Слова Осаму вызывают огромное количество эмоций, причём совершенно противоречивых: парню и стыдно, и страшно, и приятно. Сказанное вызывает в душе в большей степени трепет, желание сделать всё настолько хорошо, что «то, чему не стоило бы» поднимется у самого Дазая (другие студенту попросту не интересны). В меньшей степени, конечно, ему обидно. — Ты постараешься? — мужчина чуть наклоняется. Чуя и без того проблематичен в плане общения, так ещё и голову с каждым словом опускал всё ниже. — Или это слишком сложно для моего сахарного мальчика? Звучит надменно и осторожно одновременно. На грани, как их отношения и шаткая психика обоих. Чуя фыркает, выхватывает листы и сразу же закатывает рукава. Он так просто не сдастся. Ему нравится, когда Дазай им восхищается, и из-за собственной лени терять возможность получить подобное — увольте, глупость. Парень не видит, как Осаму выдыхает и вмиг расслабляется: он до последнего боялся, что так и не узнал человека, с которым живёт столько времени и хочет прожить ещё долгие-долгие годы. Если бы его резкие слова возымели обратный эффект, пришлось бы туго. Он вряд ли простил бы самого себя за такие слова, не говоря уже о Накахаре. Тот, скорее всего, опять закрылся бы в себе и перестал делать такие усилия для достижения цели. До вечера, забыв обо всём на свете, Чуя сидит со своей стороны комнаты и переписывает дипломную работу. Он ведь действительно может написать даже всё по этой же теме, но так, что все будут удивлены. В ноутбуке открыты вкладки с материалами, терминами, страницы справочников пестрят пометками карандашом. — Ужинать пора, — раздражённо повторяет Дазай и буквально начинает фыркать, когда от него отмахиваются. Стоило ли оно того? Если Накахара теперь проведёт несколько дней за работой, напрочь забыв об элементарных естественных потребностях, то, конечно, сможет повторить судьбу великих, но вряд ли после этого будет чувствовать себя так же хорошо, как в данный момент. Те самые «великие» явно не просто так по тридцать лет жили, хоть и были умными людьми. Игнорировать Дазая долго невозможно. Он имеет способность превращать любые свои действия в бедствие или, в лучшем случае, обращать на себя внимание какими угодно способами. Запах салата из свежих огурцов, помидоров и зелени уже через десять минут пробуждает аппетит — у Накахары начинает предательски урчать живот. Ещё через пять в дверном проёме появляется сам нарушитель покоя и рабочего настроения. В его руках та самая несчастная тарелочка. В скором времени на небольшом столике в их спальне появляется всё: салатница, две кружки ароматного чая, тарелки с жаренным яйцом и рисом, который однозначно получился рассыпчатым, самую малость недоваренным, и шоколадный торт с вишнёвой начинкой. Кто бы мог подумать, что ужин будет настолько разнообразным. Чуя продержался десять минут. Десять минут он со злобным выражением лица искоса смотрел на Дазая, бессовестно уплетающего свою половину еды. Грыз кончик карандаша, которым в тот момент делал пометки, нервно дёргал ногой. В конце концов не выдерживает, обречённо выдыхает и отодвигает тот столик, на котором лежали его тетради и энциклопедии, чтобы они вместе передвинули «обеденный», который подтащил Дазай. Взгляд у Чуи рассерженный, даже не столько из-за того, что его отвлекали всякими немыслимыми способами (он прекрасно понимает, что слишком давно состоялся его обед), сколько из-за того, что Дазай угадал всё, что хотел видеть на столе парень. Особенно привлекал кусочек торта, на который он самую малость загляделся, когда утром они ходили в магазинчик неподалёку от дома. Буквально несколько секунд длилось любование однозначно вкусным изделием. Ради него Осаму обращает внимание на такие мелочи. Накахара доедает свой кусочек торта, когда порядком уставший за день Дазай опирается локтями в стол и прикрывает глаза, однозначно наблюдая за каждым действием. Чуя осторожно ставит блюдце на стеклянный столик, садится ровно напротив, чтобы видеть Осаму «целым», а не ту часть, что видна из-за собственных волос. Чуя медленно выполняет дыхательные упражнения, успокаивая сердце, которое колотится в груди, подобно метроному, выставленному на скорость в восемь тридцать вторых. Глухие удары в грудной клетке отдаются в висках и в какой-то момент даже начинает казаться, что это слышат все. Видимо, скорость наоборот увеличивается, несмотря на все старания. Он кладёт чуть вспотевшие ладони на гладкую поверхность стола, поднимается, опираясь на них, и максимально приближается ко всё так же сидящему Дазаю. У того от предвкушения дрожат веки и поджимаются пальцы на ногах, но Накахара попросту не обращает на всё это внимание. Он наклоняет голову чуть на бок, нежно и неловко касается чужих губ. Дазай всё ещё не шевелится, видимо, боясь напугать. Чуя однозначно благодарен ему за это. Он не дурак, понимает, что за пару минут невозможно было так быстро задремать, и Осаму, разумеется, всё слышит и чувствует. Поцелуй осторожный и трепетный, такой, как если бы человек пытался поцеловать крыло прекрасной бабочки так, чтобы не повредить, не смахнуть пыльцу. Они оба так долго этого ждали. Дазай не выдерживает: приоткрывает губы, позволяет себе выпрямиться и поменять позиции — теперь Чуя заводит руки за спину, чтобы придерживать своё тело, опираясь о пол, а Осаму нависает над ним. Нежно, томно, тягуче, как горячий, только что откачанный мёд. Дазай не может приводить других сравнений. У мягких тонких губ Чуи, которые после поцелуя порозовеют и припухнут, он уверен, сладкий вишнёвый привкус. Может быть, после торта, а может и из-за того, что они такие сами по себе. Во всяком случае, так он себе это, кажется, и представлял. Накахара наконец опускается и мужчине приходится «перешагивать» через низкий стол, чтобы и не уронить ничего, и не прервать столь долгожданную награду за терпение обоих. Возможно, им ещё далеко до всеми излюбленного «французского» поцелуя, но он и не особо нужен — после томительного ожидания по-другому и не хочется. Руки Чуи едва касаются талии Осаму, чтобы удержаться, а Дазай стоит, расставив руки и ноги так, чтобы не приносить партнёру неудобств. — Я люблю тебя, — с трудом выговаривает он и утыкается носом в шею. — Это было прекрасно. Накахаре хочется плакать, но он сдерживает себя и просто поворачивает голову набок, закрывая волосами раскрасневшиеся щёки. Ему понравилось. Ему приятно. И хочется продолжить, но это кажется наглостью. Дазай же, кажется, самую малость разошёлся. Он целует согнутые в кулак пальцы между первой и второй фалангой, дышит в чужой кулак и явно не жаждет останавливаться. Чуя и не спешит тормозить, только дышать начинает тяжелее, вытягиваясь под чужим телом и почти касаясь своей грудью чужой. Закрытые веки дрожат, а губы приоткрыты. Осаму шепчет нежности и продолжает осторожно целовать, теперь уже запястье. Чуя дёргается и Дазай подскакивает: — Не нравится? Больно?! Парень протестующе трясёт головой и поворачивается. Теперь они почти соприкасаются носами и у Чуи перехватывает дыхание. Но он всё-таки прижимается к губам и выдыхает на них. У Дазая едва не сносит крышу, поэтому приходится удерживаться на уже трясущихся руках, чтобы не сделать что-нибудь неправильное. Его мальчик наконец-то не боится его целовать и даже делает это сам! Мужчина опускается, опираясь теперь на всю поверхность локтя, и Чуя прикусывает его губу, чтобы впоследствии отодвинуться под обиженное «за что?!». Ответа не находится, юноша смущённо смотрит в сторону и медленно приподнимает голову. Из-за ворота вязаного ярко-красного свитера теперь видна бледная напряжённая шея. Дазай привык к немым указаниям и его не нужно просить дважды, он и сам ужасно хочет целовать, целовать, целовать... Сначала чётко очерченную линию челюсти, потом буквой «v» по самой шее и нежно очертить кадык, чтобы почувствовать тяжёлое дыхание в собственное ухо. Накахара обнимает его, обкрутив руки у шеи, и запрокидывает голову, а Осаму всё касается губами чувствительных точек и постепенно меняет положение, чтобы была возможность оглаживать чужое бедро. Парень вскоре начинает беззвучно хохотать, отпихивает навалившегося на него Осаму и тот, вывернувшись, проливает на себя воду. Чуя на автомате, как будто мог бы рассмеяться неприлично громко, зажимает пальцами рот. Глупо улыбается, в том числе глазами, прижимает к животу колени и следит за каждым движением Дазая. Так похож на нашкодившего ребёнка, что на мгновение становится неловко. — Чу-у-уя, мне что же теперь, раздеваться? — Осаму усмехается, а Чуя вмиг становится серьёзным. И когда он успел настолько привыкнуть к чьему-то обществу? Накахара ещё раз прижимается, кладёт ладонь на чужую щёку и целует, пока скользит одной рукой от шеи к плечу, по груди в складки кимоно. Дрожащими пальцами гладит горячий торс, кладёт всю ладонь, чтобы почувствовать биение сердца. И то ли ему так показалось, потому что хотелось, то ли сердца действительно бились в такт друг другу. Потом, конечно, он будет чувствовать тяжесть на коже, но начнёт описывать все мысли и ощущения в тетрадь, которую принесёт Мелвиллу на следующий сеанс, они будут разбирать произошедшее, как бы стыдно Накахаре не было, потому что его сексуальность — тоже одна из проблем терапии.

***

На следующий день Чуя сам берёт Дазая за руку и ведёт в парк аттракционов. Он всё ещё выбирает пути подальше от других людей, с трудом выстаивает очередь перед кассой и мелко трясётся, если кто-то идёт рядом с ним, но терпит и крепче сжимает руку Осаму, когда тот аккуратно спрашивает: «Может, домой?» Он не станет трусить на финишной прямой. Этот вопрос и вовсе кажется унизительным. Он же так старается! А тут просто взять, развернуться и пойти обратно? Сам отдаёт и забирает деньги, сам тычет пальцем в витрины, выбирая мороженое или сахарную вату. Пускай и идёт потом мыть руки, когда сил сдерживать это желание не остаётся совсем. Он старается и он сможет. В случае провала они с Дазаем начнут заново. Вместе. Сколько раз он говорил про себя это слово, сколько прокручивал мечты о совместном будущем. Они никогда не обсуждали покупку совместного жилья, детей, собаку и двух котов, о которых Чуя периодически думает, но он уверен, что дай он в будущем знать, что хочет этого всего, Осаму не скажет и слова против. Максимум — подкорректирует эти планы, чтобы найти компромисс. Чуя, конечно, без показушного боя не сдастся, как минимум пока Дазай не придумает, как уговорить его максимально ласково. Например, обнимет со спины, поцелует в плечо и начнёт приводить аргументы, осыпая поцелуями уже шею. Правда, если он начнёт так сразу, Накахара вряд ли дослушает... — Ты меня слышишь? — голос соулмейта не до конца вырывает из мира грёз, но этого достаточно, чтобы Чуя кивнул. Он не любит детей, но мысли о взятии в семью сына иногда не дают ночами покоя. Просто хочется дать маленькому, загнанному человечку шанс на то, чтобы стать нормальным, как сейчас Дазай помогает ему самому. И пускай семья будет немного нестандартной, странной, как минимум в плане взаимоотношений родителей, зато они точно постараются дать ребёнку всё, что только смогут. Эмоции Накахары настигают и Осаму, но тот принимает их за свои. Ярко-зелёный газон, дом в традиционном стиле, огромная открытая веранда, где они будут сидеть поздно вечером, смотреть на звёзды и смеяться с золотистого ретривера, которого возьмут из приюта щенком и он будет часто тыкаться в нос Чуи, пока тот выискивает в траве очередной мяч, который тоже станет потерянным или закопанным где-то в саду. Из приоткрытого окна будет слышно телевизор с очередной скандальной или музыкальной передачей. Начнётся что-то танцевальное, Осаму возьмёт рыжего под локоть, прижмёт ближе и осторожно закружит. Вслух Дазай продолжает несвязно рассказывать что-то, потом трясёт головой, словно отходит ото сна, и следит за взглядом Чуи. Тот все эти несколько минут неотрывно смотрит на мима в рубашке окраса «зебра» и никак не реагирует на его потуги отвлечь. Тогда Осаму в голову приходит идея, глупая и гениальная одновременно. Он обходит небольшое столпотворение, во все глаза следящее за этим театром одного актёра, встаёт миму за спину и начинает повторять его действия практически синхронно. Иногда импровизирует, потому что рентгеновским зрением, к сожалению, не обладает и не знает, что там, спереди, действительно происходит. А когда актёр его замечает и отходит немного в сторону, как ни в чём не бывало продолжает. Окинув взглядом увеличившуюся толпу, мим усмехается и подхватывает. Специально делает что-то глупое, чтобы их дуэт выглядел ещё комичнее. И из смеха всех этих людей Осаму узнаёт только один. Как и в каком-то его сне, Чуя заливисто хохочет, прижимая к лицу выигранного Дазаем единорога. Ему смешно от происходящего и страшно и радостно одновременно от того, что он действительно смеётся. И он чувствует ликование Осаму, что неотрывно смотрит только на него.

***

Как и всё хорошее, эти своеобразные каникулы закончились быстро. Даже слишком. Осаму позвали на новое дело, Накахару ждала сессия. Пришлось вернуться в город, к скучным рабочим будням, разбавляемым редкими походами в кино. Но и так нашлось время радости. — Я выиграл это дело! Ты защитился?! Боже, Чуя, ты молодец! Накахара виснет на его шее, припадает к губам, а руки заводит за спину. Осаму абсолютно счастлив до тех пор, пока Чуя не отбегает с конвертом, в котором лежит весь аванс за последние два дела: то, из-за которого тогда пришлось уехать, и то, которое он завершил только что. — Не-е-ет, ангел, ты ничего оттуда не получишь. Мы же договаривались! Чуя с улыбкой вздёргивает голову выше и медленно пятится, обходя кухонный стол. — Ты что же, решил меня обокрасть и смыться с любовником?! Ах, я так и знал, что ты разобьёшь мне сердце! — он театрально накрывает ладонью лоб. Чуя с фырканьем хватает первую попавшуюся кружку с водой. Дазай, теперь уже мокрый, бежит следом за смеющимся Накахарой. Правда приятно, что он теперь может себе это позволить. Осаму надеется, что Чуя действительно счастлив. Чуя хватает подушку с кровати Дазая, машет ею, даже попадает по мужчине несколько раз. Но тот почему-то оказывается куда проворнее, хватает за запястья и аккуратно валит на кровать, чтобы не навредить. — Ты и правда словно котёнок. Чуя жмурится все четыре раза, что Дазай легко целует его в губы с тихим чмоком. Немного возится, с чувством стыда чуть раздвигает ноги для чужого удобства — совсем не хочется, чтобы этот фонарь упал и переломался. — Красивый, — выдыхает Осаму в его шею, немного касается солоноватой кожи кончиком языка. И, как назло, всё ещё такой недосягаемый. Дазай слепо тыкается носом куда-то в грудь лежащего под ним парня, чувствует невесомые касания пальцами по его тёмным влажным волосам. Чуя, резко вдохнув, думает, что он даже почти не дрожит. — Больно? — Осаму сразу вскакивает, убирает руки с чужих запястий и даже словно пытается встать, стараясь особо не дёргаться. В глазах Накахары — извинения, он кусает губы. — Эй, всё нормально, мелкий. Я уже даже привык к твоему стилю «возбудим и не дадим». Не парься. Чуя спешит увести взгляд куда угодно или вообще закрыть глаза. Как же... Неловко. Странно. Непривычно. Приятно. Дазай не стесняется каждый раз осыпать его комплиментами, признавать, как он на него влияет и что заставляет испытывать. Накахара вообще не думал, что однажды решится хотя бы попытаться строить с кем-нибудь отношения. Он боялся даже девушек, чего уж говорить о подобных Дазаю — иначе, увы, назвать язык не поворачивается — кобелях? — Опять думаешь о том, чем же попытаться прибить меня на этот раз? — глаза лукаво блестят. Кажется, он всё-таки кое-что задумал. Чуя, всё ещё лёжа снизу, раздражённо дёргает плечом, хмурится. Такой момент портит, придурок. — Если тебе не понравится, то ты всегда можешь меня ударить, чтобы прекратил. И, кстати, удушения от твоих рук мне хватит, чтобы и умереть, и на седьмом небе от счастья оказаться. Чуя не успевает нормально среагировать — Дазай мягко вжимает его руки в кровать, переплетает их пальцы, припадает губами к шее. Накахара прогибается, стараясь увильнуть от неожиданной ласки, а в итоге лишь больше подставляется. Осаму не кусает, не оставляет засосов и не делает ничего, что можно бы было расценить чем-то грубым или резким. Мягко и нежно целует, вызывая лёгкую дрожь по всему телу и мурашки. Чуя привык к дрожи, но другой. Он не расслабляется, но замирает, смотрит в потолок, тихо дышит через рот и улавливает каждое чужое касание, даже мимолётное, старается «прислушаться» к самому себе, понять, всё ли нормально. Он не знает того, что задумал Осаму, но хочет, потому что верит, что ничего плохого против него придумать не могли. К тому же, после того поцелуя в домике, он впервые за последние несколько лет начал... чувствовать возбуждение. Поначалу было кошмарно стыдно, а потом всё привычнее и приятнее. Дазай разрывается: с одной стороны, следует прекратить — вдруг Чуя совсем не готов, с другой — если не проверить, то и не узнают. К тому же, пока что его, вроде бы, всё устраивает. Осаму осторожно проводит руками под футболку, оглаживает напрягшееся, такое желанное тело длинными пальцами и наконец стягивает этот предмет одежды, ставший ненужным после рваного выдоха. Чуя, наверное, совсем с ума сошёл, если всё ещё не прекращает это. — Никогда не мог представить тебя настолько развратным. Чуя открывает рот, желая колко ответить, но не может: всё ещё нем, словно рыба, а губы Дазая такие горячие, язык, прошедшийся по соску, такой мягкий. От этого по телу миллиардом мурашек разбегается болезненная, но такая приятная дрожь. Чуя невольно закусывает губу, заставляя улыбнуться — так прекрасен и невинен, каким бы опороченным и грязным себя не считал. Дазай вбирает сосок в рот, медленно его посасывая, обводя щекочущим языком, рукой оглаживает торс. Чуе остаётся лишь попытаться простонать, закрыть рот ребром ладони и прикусить. Стыдно. Дазай наконец останавливается, но лишь чтобы спуститься краткими обжигающими поцелуями вниз, задержаться на самом низу живота, прямо возле края штанов. Не сдержавшись, Накахара хватается пальцами за плечо мужчины, издаёт первый похабный звук и замирает, удивлённый, — это правда был он? Осаму останавливается, смотрит в одну точку и выглядит так, словно прокручивает в голове то, что только что услышал, а потом его губы невольно растягиваются в ухмылке. Господи, как же стыдно. Хочется провалиться. Будь Дазай котом, он бы сейчас заурчал от удовольствия, дёрнул ухом и только потом вернулся к начатому. Он не может удержаться, всё-таки прикусывает нежную кожу, находящуюся над резинкой трусов, показавшихся из-под растянутых домашних штанов. Осаму стягивает их нарочно медленно, поднимает взгляд, чтобы заглянуть в синие глаза, сочетающие в себе интерес, желание и страх. Нет, нет, нет. Чуя знает, что смотреть сейчас этому извращенцу в глаза — изощрённая пытка, так что он быстрее вздёргивает голову, закрывает лицо ладонями и виляет бёдрами, давая понять, что можно продолжить. Дазай с улыбкой чуть пожимает плечом — это ещё цветочки. Штаны сразу же отправляются вниз, за кровать. Не глядя ниже, всё ещё сверля парня где-то на уровне глаз, Осаму накрывает чужой член ладонью, чуть-чуть сжимает, оглаживает. От этих действий дыхание Накахары учащается, он даже не обращает внимания (зато это делает Дазай), что, вообще-то, уже нисколько не дрожит. Осаму всё ещё улыбается, но, посмотрев на трусы, охает. Ткань так натягивается, что Чую становится жалко, и мужчина спешит избавить его от белья. Из солидарности, конечно же. Проводит языком по всей длине члена, специально громко причмокивает головку, чего в обычный момент точно не сделал бы. Этим заставляет Чую захлёбываться в тихом стоне. Тот дрожит, втягивает живот. — Боже, Чуя, какой же ты милый, — не удержавшись, смеётся Дазай и спешит провести пальцами по головке, не давая успеть ответить даже простым взмахом рукой. Накахара прогибается в спине, скулит и, наверное, в мыслях его проклинает. Осаму не приходится даже долго играться — Чуя со стоном изливается, снова кусает ребро ладони и сжимает другой рукой плед, безжалостно смятый и теперь испачканный. Дазай смеётся, последний раз облизывает, выпрямляется. — Я думал, тебя хватит на подольше. Он снова не даёт даже попытаться хоть как-то ответить, тянется за поцелуем, поднимает Чую под голову, зарываясь пальцами во влажные волосы. — Тебе нужно в душ, малыш. Игнорирует смешное мычание, к которому давным-давно привык, удивлённый вздох и попытки упереться пятками в пол. Просто тянет за собой, удерживая запястье. Осаму сидит на полу под раковиной, терпеливо ждёт, пока Чуя всполоснётся. Накахара его не понимает. Как мужчина, он осознаёт, что это всё — обычное требование организма, тела. Дурацкая физиология, анатомия или ещё что — дьявол, в общем, дери эту биологию, он слишком гуманитарий для естественных наук. А Дазай терпит. Всякий раз закрывается в ванной, включает воду и больше Чуя ничего не слышит. Вот и сейчас — выгнал, закрылся. И, как бы не было странно это признавать, Накахара именно это считает главным показателем того, что Дазаю не всё равно. Он правда любит. Не пользуется. Не смеётся над ним, немым и изувеченным. Больно и приятно, хочется плакать, но уже не от той тупой боли и воспоминаний. Да, память. Доктору Мелвиллу можно сказать спасибо хоть триллион раз, а всё равно мало будет — его странные, как по началу казалось, методы терапии всё-таки принесли свои плоды. Накахара со скулежом падает лицом в подушку, когда вспоминает тот вечер, когда сидел с врачом в кабинете, смотрел какое-то «качественное порно» и писал о том, что думает, что чувствует. Первые несколько просмотров и разговоров его откровенно тянуло к раковине — начинало штормить, как после попойки, трясло. Пару раз всё-таки «прополоскало». Благо, в здании больницы есть душ, в который он сразу помчался, чтобы смыть это омерзительное чувство. То самое, словно он дешёвая шлюха, которую каждый может взять в любой подворотне, обхватить грязными руками, вытрахать, а потом со спокойной совестью бросить прямо там, оставив пару купюр. А сейчас, вон оно что. Минет вынес. Ещё и кончил так быстро. Действительно — малыш-подросток. И плед запачкал. Вот только мыться и плакать не захотелось в тот миг совершенно. Осаму обнаруживает Чую в его комнате, сидящим посреди той самой новой двуспальной кровати. Он смотрит в стену как-то испуганно, сжимает между колен покрывало, его ноги расположены буквой «W». — Всё нормально? — Дазай планировал вернуться в свою комнату и прибраться, а вместо этого присаживается сзади, уже почти без страха и проблем. Чуя поворачивает к нему голову, его глаза влажные, но понятно, что реветь или просто ныть он не намерен. — Если всё хорошо, то ты справляешься, а мы с Германом молодцы, — Осаму трёт волосы полотенцем. Теперь он правда похож на подобранного с улицы щенка, как иногда думает Чуя. И неважно, что подобрали, можно сказать, его самого. — Тебе понравилось? — Осаму нагло улыбается, вызывая подозрение, что утверждает, а не спрашивает. Ответ особо не требуется — Накахара красноречиво начинает краснеть и отводить взгляд. — Полежим? — Дазай заваливается на бок, прекрасно зная, что его не прогонят. Чуя смело ложится, позволяет себя обнять, прижать и положить щёку на макушку. Трясёт, но не так сильно, как в самом начале, и нет необходимости бежать в душ, чтобы смыть с себя это. Теперь они точно смогут справиться, сомнений и быть не может. Но всё настроение Осаму портит СМС-ка, пришедшая после полуночи, когда он только уложил Чую спать.

«Суд с Кадзии через три дня. Всё готово.»