Тишина

Осаму терпеть не может чувство беспомощности, а вот уже сутки всё получается совершенно не так, как он планировал. Чуя старательно делает вид, что всё хорошо, а потом у него весь день падает что-то из рук и из-за этого на глаза слёзы наворачиваются. Дазай утешает, шепчет какие-то милые глупости на ухо, когда Чуя сам подходит, чтобы обняться. Но это не помогает. — Может, поспишь? — Осаму гладит парня по спине, делая вид, что не чувствует, как тот трясётся. Чуя усмехается так грустно, что сердце щемит, прячет лицо в изгибе чужой шеи и беззвучно шепчет что-то на ухо. Дазай просто надеется, что это песня или молитва. Так было бы в разы проще. — Знаешь, я не могу дождаться того момента, когда ты снова станешь говорить, — Чуя замирает и слегка поворачивает голову, давая понять, что заинтересован в продолжении. — Только представь, как мы будем смотреть фильм, я буду шутить над чьей-то нелепой смертью, ты по привычке начнёшь душить меня, а потом вспомнишь, что можешь отматерить! У Накахары бровь изгибается скептически и взгляд с печального меняется на снисходительный. Осаму просто рад, что сказанные им глупости почти всегда успокаивают, даже если это лишь по той простой причине, что настолько тупые фразы в принципе способны только выбить все более-менее разумные мысли из помещения. Чуя болезненно щурится, стоит Дазаю повести ладонью вверх по его голени, но он всё ещё не останавливает. Ему ведь даже говорить ничего не нужно, чтобы мужчина убрал руки и улыбнулся с таким раскаянием в глазах, что невозможно и представить, словно он хочет сделать плохо. Осквернённый, брошенный, никому в этом чёртовом мире не нужный. Он думал так раньше, а сейчас просто не может такого позволить, это будет непростительным оскорблением Дазая, вложившего слишком много сил и времени. Чуя сжимает крепче чужие плечи и отводит взгляд в сторону, пока Осаму шепчет о том, какой он красивый, необыкновенный, умный... Он слушает вполуха, смотрит на собственное отражение и думает лишь о том, что не скоро сможет себя принять и полюбить, как бы красиво Дазай ни говорил. Накахара опускает ладонь на свою же грудь, ведёт ей вверх и останавливает на середине горла, сжимая тонкими пальцами до белых отметин. — Мне кажется, это не то, что следовало бы делать, — шепчет Осаму, оглаживая кончиком носа его ухо, и тянется прикусить запястье. Накахара вздрагивает от неожиданности и «ворчит» глазами. Во всяком случае, именно так Осаму обозначил для себя столь частое их закатывание. — Ну правда, — продолжает Дазай и осторожно подхватывает чужой подбородок двумя пальцами, чтобы заглянуть в глаза. — Я люблю тебя, Накахара Чуя, — парень смотрит в его глаза настороженно, а потом слабо улыбается, прикрывая глаза, и ненадолго касается губ своими. Подобные его нежные действия всегда дают понять больше любых слов.

***

Женщина, заглянувшая в кафе впервые, старательно рассуждает о том, в каком салате наименьшее количество калорий, а Чуя не особо старательно делает вид, что слушает. Как он мог раньше не замечать, насколько красивые картины украшают эти скучные, на первый взгляд, стены? Вот цветы, настоящие и искусственные, что завезли на днях, а вот новый столик, который пришлось заменить после драки на прошлой неделе, а вот столик, за которым... сидит Дазай. Снова. — Молодой человек? — Женщина щёлкает пальцами так требовательно, словно он обязан ей жизнью. — Будьте добры, эспрессо с шоколадным круассаном. Ради чего она планировала, сколько и чего съесть из другой части меню, осталось загадкой для Накахары, но это уже не его дело, в отличие от того, почему Осаму, наоборот, почти ничего не ест. — Если так продолжится, нам придётся резервировать за Дазай-сана этот стол каждый вечер, — Тачихара, обращаясь при этом к Чуе, изображает недовольство: нос морщит, брови сдвигает к переносице. — Он ведь даже не присаживался, когда это место было занято! Все уши Джуничиро прожужжал, пока стоял за баром. А другой стол не выбрал за всё это время. Я удивлён, что этот стол и правда всё ещё не подписан его инициалами. Кру-у-упными такими буквами, чтоб ещё с улицы видели. Чуя пожимает плечами и пишет на листке, что то, когда и куда присаживается Дазай, не его, в общем-то, дело, даже если они вместе. — Чего руками-то разводишь? Так их надо: раз, да и пригрозил кулаком в воздухе, пока исправить ситуацию можно, а потом вынес мозг за вечер — как шёлковые становятся! — Мичизу буквально задирает нос, ставя руки на бока, а Накахара и сказать-то не может, что ему стоило выражаться аккуратнее. Женщина с круассаном занята своим ноутбуком, Дазай за обыкновенного посетителя давно не считается, а больше не перед кем прятаться, этим вечером гостей на удивление немного... — Шёлковый, говоришь? — улыбается из-за спины Танидзаки. — Это потому что стелешься по кровати так же хорошо? Чуя изображает ужас, отшатываясь от них, и предательски краснеет. Чужие разговоры в подобном ключе всегда будут его смущать. Их с Дазаем беседы, в принципе, тоже... Сколько раз мужчина пытался вывести его на откровенности, интересно? Не считал. Его приятели зажимаются в стороне: Джуничиро нависает с усмешкой, упираясь ладонью в стенку за чужим плечом, а Мичизу очевидно лепечет оправдания. Хотел изобразить из себя уверенного доминанта, а стоило появиться его парню, так характер неожиданно преисполнился изменений. Теперь он не был похож сам на себя, что Накахару позабавило. Он успел отвыкнуть от работы за то время, что пришлось от неё отказаться, а они с такой лёгкостью напомнили трудовые будни... Вот и как теперь уходить? А придётся ведь, не зря же он получал столько лет высшее образование. Работать в хорошем коллективе, где каждый друг за друга горой, — здорово. Намечается скандал? Менеджер тут же рядом, прогоняет подальше лёгким взмахом запястья, остаётся разобраться с недовольствами самостоятельно. Чуя, в общем-то, справился бы сам, если бы не всем известное «но». Ему достаточно хотя бы возможности здесь работать, а значит, можно закрыть глаза на некоторые неудобства. Работать... нравится. Однозначно. Но когда ближе к вечеру возвращается Дазай, впервые за долгое время вместе с коллегами, они смеются и тихо обсуждают дела, шурша важными бумагами, он вспоминает все фильмы и сериалы о детективах, которые смотрел раньше и они ему нравились. Сидеть в зале суда, разбираться в произошедшем, выслушивать разные стороны и принимать решение, от которого будет зависеть чужая жизнь... Да уж, последнее, пожалуй, и правда пугает, страшновато брать ответственность. Но там он ведь тоже будет не один, а ещё — всё приходит с опытом. И кем конкретно его возьмут работать, будет зависеть от рекомендаций после практики, может, что-то добавят преподаватели: некоторые из них не только читают лекции, но и активно где-то работают. Кажется, даже бывший оперуполномоченный есть среди педагогов... Да, мужчина весёлый и занятия у него интересные. Таких подробных описаний того, как лучше всего тело спрятать или уничтожить, нигде больше не найдёшь, чем из уст того, кто имел с этим дело. Наверное, самые жуткие преступники вышли бы с вот таких факультетов: они и знают много, и учёба нервы расшатала неплохо... Ладно, медиков он от этой мысли начал бояться ещё больше. — Латте с карамелью, будьте добры, Накахара, — зовут со стороны. Парень поворачивается, понимает, что это один из коллег Дазая: белокурый приятный мальчишка с заразительной улыбкой и сверкающими любовью к жизни глазами. Таких положительных людей редко встретишь. Он, пожалуй, восхищает. И неприязни к нему нет, несмотря на то, что именно он, Накаджима, кажется, проводил один из первых, лёгких допросов, а потом знакомил с адвокатом, оставил их наедине на долгие шесть часов. То был самый длинный день в воспоминаниях Накахары, зато настолько продуктивный, что встретились они ещё всего три раза, причём третий был буквально на днях, в связи с грядущим слушанием. Чуя кротко улыбается в ответ, кивая, записывает заказ в блокнот и идёт к бариста. Ставит локти на столик, упирается подбородком в кулаки. Взгляд прикован только к Дазаю. К тому, как он поправляет иногда рукава пиджака, как смеётся, придерживая пальцы возле губ... Пальцы. Длинные, достаточно изящные, крепкие. Чуе нравится, когда старший придерживает его подбородок, плечи, талию. Сжимает крепко, тянет на себя нетерпеливо, а потом исправляется и снова становится нежнее... Этого не должно было произойти сейчас. Накахара нервничает. И тогда, когда подходит к столику с запрошенным латте, ставит с вежливой улыбкой, как бы невзначай задевая Дазая рукавом белоснежной рубашки. А потом Осаму словно что-то чувствует. Либо Чуя сам себе накручивает, что наиболее вероятно, либо он снова забыл, что они соулмейты и, скорее всего, чувство разделилось на двоих. Руки трясутся, когда он нервно пишет короткое «Ты нужен мне». И несколько минут уходит на то, чтобы не передумать и всё же отправить сообщение. «В подсобке». Хорошо, что вечер сегодня и правда тихий, людей нет почти. Он просит Тачихару присмотреть за оставшимися столиками, уходит в кладовую, предварительно соврав, что ему стало хуже и нужно прийти в себя. В коллективе все привыкли, никто больше не задаёт неуютных вопросов. От этого парню проще, пускай и стыдно немного пользоваться предоставленным положением. — Что-то случилось? — спрашивает Дазай на выдохе, сразу же прикрывает за собой дверь. Накахара пальцы заламывает, вздыхает беззвучно. Напряжение ощутимо так же хорошо, как и необъяснимое желание. Он сам себе не верит, что правда кого-то хочет, ему страшно чувствовать... такое. Из угла в угол мечется, жестикулирует бессвязно. Из всего этого Дазай делает логичный вывод, что парень попросту ругается невнятными обрывками фраз. Смотрит чуть в сторону, чтобы в темноте различать черты чужого лица. Если бы не их «связь», пожалуй, так и не понял бы, в чём дело. — Можешь отпроситься домой? Уверен, там-то мы с тобой придумаем, что делать, — Дазай улыбается нагло, руками разводит. Задумал что-то, хитрец, Накахара в этом не сомневается. Ему не составляет труда попросить умолкнуть одним лишь взглядом. Сделанное Дазаем нисколько не успокоило, а даже наоборот... Во всяком случае, так ему показалось сначала. Потом секундное раздражение сменилось резким спокойствием. И вот теперь он посмотрел укоризненно — у Осаму получилось именно то, что тот и запланировал. Хочется удивить. Осуществить задуманное, понаблюдать за реакцией и получить желаемое. Но ему не кажется, что кладовка — самое подходящее место для чего-то подобного. Может, и правда добраться до дома, а там уж они что-то да сделают? Нет, нельзя, ему пора привыкать нормально отрабатывать смены, а не убегать из-за любого «недомогания». Сейчас ещё и повод дурацкий. Чуя достаточно медленно подходит и встаёт напротив. Смотрит снизу-вверх в глаза доверчиво, чувствует тёплое дыхание кончиком носа. Дазай его не торопит и, кажется, даже немного не понимает, что именно парень задумал, несмотря на всю эту связь. И это только на руку. Накахара ухмыляется, прижимаясь вплотную. От неожиданности Дазай впечатывается затылком в дверь и морщится, выдыхая с шумом. В полутьме кладовой не разглядеть, как двигаются чужие тонкие губы, и ему жаль, что нет возможности понять, что же безмолвно шепчет Чуя с таким довольным выражением лица. Непривычно не иметь контроля над ситуацией, но у него нет ни возможности, ни желания вывернуться. Пускай с ним играются, если есть желание. Лишь бы оно не исчезало больше. Чуя с упоением ловит чужой судорожный вздох, когда опускает всю ладонь на напряжённое бедро. Ведёт ко внутренней стороне трясущимися пальцами и уже не так уверенно, как в самом начале, сжимает член пальцами через плотную ткань. Ему стыдно и немного страшно, паника подкатывает к горлу жёстким комом, да вот у Дазая такое выражение лица, что остановиться он не может. — Ты на работе, — шёпотом напоминает Осаму, вздрагивает мелко. Ему приятно, но как бы это неожиданное заигрывание не встало им «боком». Чуя в ответ кивает, слишком сильно наклоняя голову. Осаму едва успевает заметить отведённый взгляд и, кажется, стремительно покрасневшие уши. В последнем хочется убедиться, поэтому он поднимает ладонь, гладит парня по плечу, потом шее, и так медленно поднимается до тех пор, пока не убирает рыжие локоны от прикрытых подрагивающих век. Кожа и правда горячая, раскрасневшаяся настолько, что видно даже в их условиях. Накахара прячет лицо в изгибе чужой шеи — Дазаю от этого неловко, он руки поднимает в как будто примирительном жесте. И понять не может, что ему делать: молча принимать неуверенную ласку, которая так и не прекратилась, или ответить тем же? — Можно мне тоже? — спрашивает он тихо, над самым ухом. У Чуи сводит плечи, на шее виднеются мурашки. Он отрицательно качает головой, и Дазаю остаётся только обречённо кусать губы, прикрывая глаза. Но «муки» продолжаются недолго. Парень отходит к стене напротив, тихо бьётся несколько раз об неё лбом. В кладовке так тихо, что его попытки расстегнуть пуговицы рубашки так же хорошо различимы, как и шумное дыхание. Осаму вообще перестаёт понимать, что происходит. Чуя возвращается. Вжимается требовательно, за голову держится до больного крепко и даже тянет за кучерявые волосы, скорее всего намеренно. Трётся пахом о пах хаотично, издаёт звук, напоминающий мычание. Дазаю остаётся только крепко сжимать его талию и надеяться, что они ведут себя не слишком громко. — Это мои рабочие брюки, — хрипит Осаму, откидывая голову. Ему сносит крышу просто от мысли, что рядом именно Чуя. И что всё это он затеял сам. Со стороны парня неоднозначный вздох. Он останавливается, копошится в карманах узких чёрных джинсов, в которых и ходит на смены. Что-то шуршит, и Дазаю кажется, что это упал блокнот. Смотрит ошарашенно и от удивления даже сделать ничего не может, пока Накахара парой уверенных движений стягивает с него штаны и бельё. — Официанты всегда носят с собой салфетки? — изумлённо отшучивается Осаму прежде чем закусить губу, чтобы не проскулить. Видимо, Чуя решил, что они просидели здесь достаточно, и пора возвращаться к работе, никак иначе он не мог объяснить столь рваные движения чужой ладони. Накахара, как только кончает и переводит дух, прижимается к чужим губам ненадолго. Хватается за воротник дрожащими пальцами, чтобы наклонить поближе, смотрит слезящимися глазами. — Я так тобой горжусь, — шепчет Дазай, целуя в лоб, обнимает под руками. Чую перестаёт потряхивать, спина уже не такая напряженная. Они стоят так немного: Накахара шмыгает тихо носом, Осаму улыбается и гладит его по лопаткам, пока тот не начинает ёжиться от озноба и пытаться опустить руки. — Член отмерзает? — усмехается мужчина. И ох уж этот укоризненный взгляд, в мгновение ока ставящий его на один уровень с пятилетними детьми. Или червями. Вопреки недовольному закатыванию голубых глаз, Дазай сначала помогает собраться, а потом уже позволяет поправить вещи ему. — Ну вот, наш «первый раз» не на белоснежных простынях с лепестками роз и ароматными свечами на столике с допитым вином, — страдальчески вздыхает Осаму, утирая несуществующую слезу. Чуя активно начинает тыкать пальцами по телефону, а потом тянет за рукав, показывая экран. «Тогда это не считается». — Хорошо, я всё подготовлю на подходящий случай, — улыбается довольный собой Дазай. Накахара очарователен, когда смущенно отводит взгляд. Когда они выходят из кладовки, не хочется даже пытаться предполагать, почему музыка, кажется, громче обычного. Проще сделать вид, что это из-за того, что долго находились в тесной комнатушке, и звук был глухой, вот и чудится такое с непривычки. Накахара убегает выбросить салфетки и помыть руки, оставляя Осаму на растерзание любопытным взглядам коллег. Лучше они попялятся на него, чтобы работать потом можно было спокойно, словно и не было ничего. Может, даже получится убедить, что это просто была очередная истерика? Но и «положением» пользоваться тоже как-то некрасиво... — Благодарю за ожидание, — единственное, что, кивая, говорит Дазай своим коллегам. Если кто-то и успел надумать себе что-либо, его это уже не волнует. И Чую скоро тоже перестанет. Он оборачивается, убеждаясь, что сотрудников кафе нет поблизости, склоняется над столом, скрещивая руки. Вечер, приятный только из-за проделки Накахары, в действительности имел отвратительный окрас. — Волнуется из-за завтрашнего? — Да, Куникида, ты, как всегда, чертовски наблюдателен. Дазай перебирает страницы «дела», даже сдерживается от того, чтобы не хмуриться и не морщиться от красочных описаний места происшествия. Бумаги, отчёты, доклады. Ничего нового, он сотни таких видел. Должен быть беспристрастен. А не получается. Хорошо, что дело ведут Ранпо и некий Достоевский, которого и звал Ацуши. У них получится, да и они лица более непричастные и якобы совершенно незаинтересованные. Прямых доказательств Ранпо с Дазаем ни у кого не найдётся, они не учились вместе, не были ни в одном деле. К тому же, Ранпо напрямую не взаимодействовал с Чуей, и этому тоже есть доказательства. А вот Достоевский — человек настолько сторонний, что они ещё успели намучиться с попытками доказать, что он вообще имеет право предоставлять интересы хоть кого-то в этом городе. — Что в белом конверте? — он тянет руку, чтобы взять и открыть, любопытство ведь всегда берёт верх. Куникида уверенно ему мешает: — Поверь, это тебе лучше не видеть. Пальцы судорожно сжимаются. Да, точно. Там обычно фото потерпевшего. И уж если он помнит себя спящего в ванной после адской попойки, испытывая стыд, ужас и отвращение, то что будет с Накахарой, если узнает, что такое сейчас рядом? Страшно даже представить. Он и не хочет представлять. Ещё около полутора часов они сидят в кафе, рассуждая над делом. Поздно, по идее, ведь завтра уже слушание. А всё равно хочется быть готовыми абсолютно ко всему. — Тебе нельзя будет всё время сидеть рядом с ним, — напоминает Куникида, спокойно поправляя напарнику ворот пальто. Осаму пожимает плечами, нервно улыбается: — Поверь, я что-нибудь обязательно придумаю. Он не должен оставаться там один. Дазай не дожидается парня, чтобы приехать домой вместе: Чуя сказал, что отрабатывать будет до закрытия, несмотря на то, что людей и нет вовсе. А ещё ему хотелось побыть немного одному. Непривычно уже не видеть занимающегося за столом Накахару, не шептать что-то ласковое, проходя мимо комнаты. Чуя никогда не говорил и слова, а без него настолько оглушающе-тихо в квартире... Дазай останавливается в проходе, смотрит на дверь. Ощущение, словно эти несколько месяцев прошли как в тумане: вот он выкрал официанта с работы, вот тот признался, что говорить не может, хотя Осаму это и знал уже, а сейчас... Если бы кто-то сказал, что так Дазай своего человека и встретит, он бы вряд ли поверил. Нет, были, конечно, в жизни случаи, когда он приезжал ночью к людям, которых знал два часа от силы. С одним из таких — Эдогавой — он всё ещё общается. А когда-то ведь просто приехал спасать ноунейма из интернета, когда тот выехал далеко за город... А потом само понеслось: окончание учёбы, пускай и в разных университетах, и работа, с которой Ранпо помог. И Чуя ведь тоже, так нелогично и глупо согласился на эту авантюру, хотя ничего про него не знал. Сейчас Дазай даже не помнит, представился ли он тогда в принципе? На основании чего парень вообще решил, что ему можно доверять? Но никто однозначно не жалеет. Чуя возвращается поздно. К его приходу готов ещё тёплый ужин, уже свободна душевая. Дазай увлечённо смотрит какой-то документальный фильм, и только руками тянется к дверному проходу, молча требуя свои несколько минут внимания. Хочется подойти, поцеловать нежно, а уже потом идти мыть руки, но Осаму ведь вцепится, точно краб, не пустит никуда ещё около получаса. С того момента, как в прикосновениях Накахара перестал видеть угрозу, мужчина теперь иногда совершенно «не отлипает», возмещая ущерб от своего тактильного голодания. — Я скучал, — шепчет, утыкается лицом в живот. На Чуе растянутый домашний свитер и — что смешно — шорты. Он водит мокрыми пальцами по тёмным спутанным волосам, улыбается и морщит кончик носа от горячего дыхания. — Я хочу тебя зацеловать. Ты не представляешь, насколько, — всё ещё тихо оповещает Осаму. Вытягивается, прижимаясь получше лицом к телу, шумно вдыхает, перебирая по спине пальцами, — Всего. Везде. Даже там, куда, как обещают родители, никто «тебя-взрослого» целовать не будет. Накахара безмолвно прыскает со смеху, закусывает губу. У него мурашки по всему телу, подрагивают колени, а ещё приятно тянет в паху. Пожалуй, он вполне не против проверить, правда ли Дазай так сможет. И он уверен, конечно, что правда, но нужно же оправдание столь откровенному желанию? — Но не сегодня, — руки опускает, чтобы бёдра в противовес словам сжать, но выпрямляется и встаёт. — Завтра очень важный день. Помнишь? Чуя смотрит в глаза, собственные пальцы сжимает до хруста. Ему очень страшно, он уже несколько дней «бегает» от мыслей о предстоящем суде. Но пора всё это прекратить, забыть и сбросить, как метафорический камень с плеч. — Мы справимся. Хорошо? Чуя кивает. С Дазаем иначе быть и не может. Они расходятся: Накахара ужинает и готовится ко сну, а Осаму досматривает свой фильм. Не до конца, правда, приходится за руку тянуть его в кровать. — Хочу, чтобы ты меня... — читает Дазай вслух, щурясь от яркого света на экране мобильника. Моргает пару раз, словно не верит в прочитанное, голову наклоняет, чтобы взглянуть на Чую, над которым стоит в планке прямо на кровати. И форму поддерживает, и имеет возможность наблюдать смущённое лицо. Правда, сейчас его обладатель немного раздражён, но это уже формальности. Чуя, к счастью, прощает быстро. Засыпать под трепетные поцелуи в шею всё же приятнее, чем обижаться за обворожительную наглую улыбку.