виноградное лето.

С момента инцидента на парковке проходит примерно четыре часа, но Данила никак не может заставить себя перестать судорожно ощупывать пальцами расцелованные губы и думать о том, что всё это едва ли похоже на правду. Он прокручивает в голове ебаный момент их поцелуя раз за разом, как на заевшей пластинке, в попытке прочувствовать каждой клеткой естества то самое тепло, которое Ваня источает вне зависимости от своего желания, и, не поверите, у него действительно получается. Уголки губ медленно ползут вверх, образуя смущённую улыбку, дополняющую здоровый румянец на щеках, а из глотки вырывается нервный смешок, отвлекающий водителя от самого главного – от дороги. Освещения разбитых фонарей категорически не хватает, чтобы ехать с комфортом и без страха кого-либо сбить, поэтому Иван включает фары, вполне благоразумно освещая им дальнейший путь. На фоне тихо играет музыка, а между ними – напряжённая, звенящая тишина. Воспоминания всё ещё свежи; закрывая глаза, Ваня возвращается прямо туда, в тот самый момент, когда сердце билось так сильно, что грозилось вырваться из темницы хрупких рёбер и пробить грудную клетку. Если быть до конца честным, то Ване в конце концов настоебенивает эта невыносимая тишина. Он выстукивает какую-то неизвестную Даниле мелодию по кожаному рулю, пытаясь тем самым снять напряжение. При всём изобилии тактильных контактов, поцелуев и объятий, он чувствует себя самым настоящим подростком в период полового созревания (ха-ха, невзирая на то, что, по сути, так и есть) – то, как действует на него Данила, этот ебаный девственник, которого при виде голой женщины пробивает не то на холодный пот, не то на лёгкое раздражение, просто не поддаётся объяснению. Робкий взгляд исподлобья бьёт по нервам, словно по оголённым проводам, пуская в мозг импульс, сигнализирующий о том, что дрожь в пальцах реальна, отсутствие слюны во рту – тоже, а сам он – сплошная точка G, только затронь и взорвётся миллионом бесконечно сменяющих друг друга эмоций. И он с точностью до нуля целых может сказать, что не испытывал подобного никогда. Для него все эти чувства в новинку, ведь он никогда не испытывал на себе такое громкое чувство, как «любовь», да и до появления Дани он особо не задумывался над этим, жил так как жил, не загадывая ничего наперёд. Единственное, что имело для него значение в то время – это бесконечные тусовки и рейвы, пьяные в стельку девушки, готовые на все, и секс. Пьяный, дикий и абсолютно ничего не значащий секс. Но Ване такая хуйня порядком надоела года полтора назад, ему хочется любить и быть любимым, как бы банально это, блять, ни звучало. Глядя на взаимоотношения мамы Полины и пусть ненавистного, но всё же папы Антона, он неимоверно радуется их союзу, он буквально пропитан неимоверной любовью уважающих друг друга до глубины души людей. Вот и Ване тоже так хочется, чтобы было надолго и искренне, чтобы кровь стыла в жилах, и его накрывало бы этим чувством сполна. Чувством, в котором он мог бы утонуть, и заодно потянуть за собой Данилу, не пытаясь скрыться за маской конченного блядуна, которому просто плевать на мнение окружающих.

***

Все три дня, проведённые в закуренной хибаре Петрова, Ваня пытается понять, какие необратимые процессы происходят в его ебаном подсознании. Когда он грубо и безапелляционно впивается в губы Петрова, крепко сжимая пальцами твёрдые плечи, не встречая особого сопротивления, и притягивает Андрея к себе ещё ближе, мозг вполне утешительно оповещает о том, что процент удовольствия, испытываемого при близости, ничтожно мал. С грохотом падают пустые бутылки из-под пива и самодельный пластиковый бонг, из которого они курили травку. Мозг обоих затуманен, и, скорее всего, Андрей вообще не понимает, что сейчас происходит, поэтому он неуверенно приоткрывает губы, впуская язык Вани во влажную полость рта. Они целуются ещё несколько мгновений, прежде чем Иванов отстраняется, в какой-то степени брезгливо вытирая губы тыльной стороной ладони, осознавая, что всё не так уж и плохо, могло бы быть хуже, ведь Петров не из робкого десятка и может сейчас вхуярить ему по первое число, но всё же не делает этого. И Ваня задается вопросом «почему?». — Я не пидор, — на полном серьёзе выдаёт Андрей, когда расстояние между их лицами вновь перестаёт быть опасным. — Я тоже, — говорит Иван, вскидывая плечи в неопределённом жесте. Это самое «я тоже» именно сейчас бьёт по вискам адской пульсацией, повышая внутричерепное давление, от которого глаза буквально вылетают из орбит, а губы становятся главной жертвой плотно стиснутых зубов. Ваня чувствует сковывающее конечности напряжение, не зная, что Данила, сам того не подозревая, одним лишь своим существованием расставит все точки над «i».

***

Данила представлял этот момент миллион раз; он, как истинный математик, редко поддавался всевозможной чувственной поебени, а сейчас, когда рука Вани перемещается на его бедро в столь интимном жесте, и кончики пальцев скользят по плотной ткани синих джинсов, он чересчур шумно выдыхает, впечатываясь пульсирующим виском в надёжное плечо. Проходит минут двадцать, прежде чем Данила окончательно и бесповоротно проваливается в царство Морфея, скошенный эксцентричностью прошедшего дня. Пребывая во сне, он не замечает, как быстро минуты сменяются часами, и в один прекрасный момент Ваня будит его парой ритмичных хлопков по щеке со словами: — Проснись и пой, красотка, мы в Ростове-на-Дону, и я очень сильно хочу надраться. От количества вылитой информации Даниле хочется буквально на стену лезть, потому что способность здраво анализировать услышанное не то пропала на время, не то решила с ваниными флюидами не связываться и исчезла в неизвестном направлении. Привычка обрушиваться на голову неожиданно, не думая ни о чём – что-то типа привилегии Ивана Антоновича. Даня, в принципе, готов с ней мириться; невозможно проявлять свой отнюдь не лёгкий характер, когда вокруг бурным ключом бьёт ночная жизнь. Сначала Ростов-на-Дону встречает их недружелюбной тусклостью мелькающих на дороге фонарей, но потом у обоих буквально дух захватывает – даже ночью город взрывается от изобилия разнообразных огней и неоновых вывесок, которые на большой скорости сливаются в один сплошной яркий калейдоскоп, похожий на тот, каким Даньку в детстве баловал дед. Иван, загоревшись, жмёт на педаль газа сильнее, увеличивая амплитуду, и кабриолет с рёвом рассекает столб прохладного ночного воздуха, поднимая самый настоящий ураган тяжёлой дорожной пыли. У Данилы Иванова нет никаких проблем со словарным запасом, но он буквально задыхается, и бешеное количество испытываемых сердцем эмоций разрывает его изнутри. Вскоре безлюдные улицы нового города перестают казаться ему чужими, и в укромных переулках, скрытых от глаз невнимательных людей, он узнает родной Воронеж. — Пс, малой, — от созерцания Ваня отвлекает наглым смешком и протягивает Даниле свой новенький айфон. — Загугли, на какой улице находится «Подземка». — Что за «Подземка»? — вполне логичным вопросом отзывается Данёк, попутно выстукивая пальцами по клавиатуре необходимый гугл-запрос. — Место, где ты, скорее всего, лишишься своей алкогольной девственности. Иванов только снисходительно закатывает глаза в ответ на громкий смех, полагая, что, пожалуй, совершает огромную ошибку, позволяя Ване пускаться во все тяжкие. Интуиция подсказывает, что что-то обязательно пойдёт не так, но через секунду Данила не без титанических усилий одёргивает себя, оправдывая все безрассудные поступки и желания подростковым чёрт-бы-его-побрал максимализмом, благодаря которому они, собственно, находятся в пятистах километрах от дома в абсолютном незнании того, что будет дальше. Страшно ли Дане? Очень. Он вздрагивает каждый чёртов раз, когда слышит звук нового смс, полагая, что пишет мама Лида, слезно умоляющая их с Ваней вернуться домой. Данила понимает, что его мать ни в чём не виновата; она всегда демонстрировала золотое терпение и требующую уважения выдержку, работала сразу за троих - за него, Данилу, за отца и за деда. И он благодарен ей буквально всем, что получил за все шестнадцать лет оставленной за плечами прошлой жизни, и вместо того, чтобы отблагодарить сполна, оставил в одиночестве переживать бессонные ночи. — Эй, ты чё, — Иван, стоя на светофоре, сканирует лицо Данилы на наличие какой-нибудь кислой гримасы, и не безрезультатно. — Нормально всё? — Ага, — глухо, слишком глухо и надрывисто отвечает Данёк, выдавливая из себя подобие кривой улыбки, некрасиво растягивающей тонкие губы. — Проспект Сельмаш 3, если тебе интересно. Они добираются до места минут за пятнадцать, припарковываются возле потрёпанного временем серого здания, лишённого окон, и лениво вылезают из машины, ступая на влажный после дождя асфальт. — Андеграунд, детка, — кивает Ваня в сторону минималистичной чёрной вывески «Подzемка» с видом знатока, считая себя обязанным объяснить Даниле что к чему. Он открывает массивную железную дверь и пропускает малого вперёд, полагая, что полдела сделано, но при входе в барную зону их встречает больших габаритов охранник, внушающий только одно – грёбанный страх быть вышвырнутым нахуй. Иван не выглядит растерянным в отличии от Данилы, демонстративно прочищает горло и уж было собирается пройти внутрь первым, но громила с натянутой тактичностью хватает за предплечье крепкой, почти стальной хваткой. — Чё не так? — хмурится Ваня, останавливаясь. — Паспорт покажи, длинный, — невозмутимо говорит охранник, судя по бэйджику «Валера», а потом переводит взгляд на Данилу. — И ты тоже, короткий. «Длинный», «короткий» - Даня прикусывает язык, чтобы не болтнуть лишнего, потому что заранее знает, что это за него вполне себе может сделать Иван. Особенность андеграундных баров такова – здесь не имеет значения, кто ты и какие у тебя связи, откупиться не получится в любом случае. Есть паспорт, которым ты можешь доказать своё совершеннолетие? Пожалуйста, проходи. Нет? Иди нахуй. Валера, непоколебимых принципов человек, явно не был готов принимать взятку, о которой Ваня уж было собирался заикнуться, но Данила вовремя одёрнул его за край футболки, призывая к благоразумию. Они, потерпев грандиозное фиаско, выходят на улицу. Иван от досады тихо матерится и ходит туда-сюда, туда-сюда, пытаясь что-то придумать. Данилу невероятно смешит его по-детски невинное поведение, лицо чуть ли не лопается от искренней улыбки, и он просто не может контролировать давно запущенный процесс, вероятно, потому что уже поздно. — Нам поможет только чудо, — взмахивает руками Данька, когда смотреть на маячащего перед глазами Ваню становится невыносимо. — А то я без тебя не знаю. Гений, блять, — Иван фонтанирует неприкрытым сарказмом, собирается ещё что-то сказать, но дверь открывается слишком резко, и Данила почти огребает ею по плечу, но Иванов вовремя хватает его за руку и тянет на себя, уберегая от удара и последующих синяков. Из душного помещения вылетает Валера с двумя пьяными парнями, которые что-то не поделили, пытается оторвать друг от друга, орёт своим низким басом. Он оставляет без внимания вход в клуб, и «братья» переглядываются, осознавая, что подумали об одном и том же. Они ныряют в темноту «Подzeмки», чувствуя себя настоящими победителями, а Ваня отправляет ничего не видящему Валере пару ровных факов, счастливо хохоча. Последний свободный столик, находящийся в самых ебенях, подходит им идеально, скрывая от любопытных глаз. Среди бородатых мужиков, девчонок с дредами и татуированных рокеров они выглядят белыми воронами. Данила пусть и чувствует себя пиздец как не в своей тарелке, однако выстукивающее чечётку сердце, разгоняющее по крови полученную порцию адреналина, бодрит, выветривая из затуманенной головы желание провалиться сквозь землю и никогда больше здесь не появляться. Пока Иван отлучается за напитками, Даня подмечает, что в Подземке очень атмосферно, и те люди, которые оформляли её, нехило так подзапарились, чтобы всё выглядело потрепанным, но до безумия уютным. Бетонные стены, завешанные плакатами известных андеграунд-групп, длинная барная стойка, выставленные в ряд длинные стулья с крутящимися сидениями и сигаретный дым, заменивший посетителям воздух. Данька задыхается с непривычки, уши от громкой живой музыки закладывает, а солист на сцене надрывается, визжит, что есть мочи под дребезжащий бас электрической гитары. — Не сожрали тебя? — возвращается Ваня, плюхается на твёрдую лавочку рядом с Данилой, закидывая ему тяжёлую руку на плечо. Наблюдая за братским замешательством, Иванов не сдерживает широкой улыбки, обхватывает пальцами точёный подбородок и разворачивает лицом к себе. — «Ты са-а-ам сотворил всё это. Я – твоё зеркало, я – твой Рубикон», — выдыхает почти Даньке в самые губы он, забавно меняясь в лице. — «И не бу-у-удет иного ответа. Я больше не жертва, теперь я иду за тобо-о-ой». Обоняние Данилу не подводит, сообщая о том, что Ваня успел слегка накидаться в процессе ожидания у барной стойки, о чём теперь говорит характерный едкий запах. И сейчас Иван не отказывается от стремления напиться и забыться. Его в принципе не волнует то, где они будут находиться под утро. В этом вопросе Данёк просто, блять, поражается его непрактичности, вздыхает шумно и отстраняет от себя, убеждаясь в том, что никто ничего не видел. Ваня хмыкает, а-ля «Не очень-то и хотелось», опрокидывает в себя стакан с дешёвым пойлом и морщится, хмуря брови. — Какой ты всё-таки зануда, — прямо утверждает, не петляя и не подбирая нужные слова. — Ага, зато трезвый, а вот ты скоро будешь слюни в руку пускать. Иван отмахивается от Даньки как от назойливой мухи; знает же, какой он ёбанный сноб и моралфаг, поэтому старается не налегать, позволяет прижиться и свыкнуться с мыслью о том, что теперь всё будет по-другому. Ваня наполняет организм таким необходимым сейчас алкоголем, проходит полчаса, и перед глазами у него кляксами расплываются снующие по бару люди, а в душе теплеет просто от того, что Данила сидит рядом, пролистывая новостную ленту в вк с созданного недавно фейкового аккаунта. Эта всепоглощающая симпатия топит Ваньку под собой, проникая в самые отдалённые участки тела, и ему хочется показывать это, демонстрировать во всей красе, касаться Данилы там, где только вздумается, не заботясь о том, что что-то может пойти не так. — Ну Да-а-аня, иди сюда, — Ваня обвивает тонкую шею рукой, тянет Данилу на себя, вынуждая прижаться затылком к груди, приникает обветренными губами к скуле, игнорируя жалкие попытки малого вырваться. А у Данилы внутри ледяная корка тает, внутри него что-то с треском надламывается - скорее всего, это терпение не выдерживает натиска чувств. И он, такой упрямый, как папа Антон, сдаётся, позволяя Ване обнимать себя, целовать себя и быть рядом с собой настолько близко, опасно близко. Но это не может кончиться чем-то хорошим, нет. — Пидоры что ли? — Даня, сначала не расслышав, лениво поворачивает голову в сторону источника нелицеприятного вопроса и видит, как молодой парень в красном худи, оперевшись ладонями о деревянный стол, смотрит то на Ваню, то на него, на Данилу, с явно негативным претензионным посылом. Иванову ни с того ни с сего хочется вскочить на ноги, начать оправдываться, но тяжёлая рука придавливает его к скамейке, как бы говоря «Молчи, я сам». — Да, а тебя ебёт? Виу-виу, Данила нуждается в человеке, который в срочном порядке поможет ему поднять рухнувшую на пол челюсть. Вспышка, и драка завязывается как-то сама собой, потому что Ваня бьёт первым. Удар у него не сказать, что сильный, но достаточно резкий для того, чтобы ввести оппонента в состояние временного замешательства. — Ваня, что ты делаешь? Ваня! — Данька хватает парня за плечо, однако и сам огребает, почти не замечая этого от лошадиной дозы волнения. Теперь линия ключиц ужасно ноет, и Иванов скрипит зубами так, что они грозятся раскрошиться от столь небрежного отношения. Иван даже не смотрит, куда бьёт, просто наносит удары вслепую, чувствуя, как ноют костяшки, разбиваясь в кровь, и получает сам. Он понятия не имеет, откуда взялась эта обжигающая ярость, опаляющая внутренние органы адским пламенем. Понимает лишь, что сам не остановится, пока не победит - природное упрямство и стремление быть первым во всём, даже в драке, причина которой смехотворна, берут верх над разумом. Ваничкино смазливое личико под давлением чужих кулаков лишается былой прелести, а Данила в бессилии за этим наблюдает, надеясь на помощь со стороны других. А люди просто глазеют – кто-то снимает на телефон, кто-то смеётся, кто-то ужасается, а кто-то и вовсе решает присоединиться к выяснению отношений. Полная вакханалия, блять. Валера залетает в барную зону, словно бизон – кажется, именно сейчас у него из ноздрей повалит пар. Данька ловит себя на мысли, что очень рад его появлению, потому что сейчас всё закончится. Они вываливаются из бара после того, как охранник дает им безграничной пизды. Даня придерживает Иванова, перекинув его левую руку через плечо, так, чтобы удобнее было тащить. И они, блять, идут. Пьяный Ваня – это, пожалуй, лютый пиздец. На улице темно, немного прохладно и сыро. Кто бы что ни говорил, но летними ночами бывает пиздец как холодно. Парни делают остановку у ближайшей лавочки, медленно на неё присаживаясь, потому что ещё чуть-чуть, и у Вани из глаз посыпятся звёзды. Его немного шатает даже в сидячем положении, поэтому он достаёт из кармана джинсов синие «Винстон», а также маленькую красную зажигалку Kriket. Брюнет устало вздыхает, параллельно доставая сигарету из пачки, после зажимая её меж губ. Слышится звук чиркающего колесика, и в ту же секунду на кончике сигареты появляется пламя. Ваня делает затяжку, прогоняя едкий дым по своим лёгким, а спустя пару секунд он выпускает сизое облачко из своих уст. Дальше он приступает ко второй затяжке, а потом к третьей. И всё это время за ним наблюдает Даня. Руки Вани в крови, костяшки сбиты, из носа хлещет кровь, а губа неприятно щиплет и отдаёт тянущей болью, но он по-прежнему давит лыбу, стараясь не обращать внимания на дискомфорт. Ваня курит, надеясь, что это сможет его согреть, ибо его немного потрясывает от холода, а особенно в те секунды, когда дует небольшой ветер. Сидящий рядом Даня пиздец нервничает, у него дрожат пальцы, ещё немного, и прихватит сердце, прямо как у папы Антона. Данила смотрит на кровавое лицо Вани, будто перенося боль из его тела в своё. Юноша хватается за край серой футболки, на которой изображен щит Капитана Америки, резко тянет её в разные стороны в надежде порвать, но ничего не происходит. Блять. И что это только что было? Ваня смотрит прямо Дане в глаза, в следующую секунду закатывая их. — Бля, мы не в кино, — Ваня издает смешок. — Расслабь булки, малой. Дане с нервичка хочется закурить; умные люди говорят, что курение помогает снять напряжение. Умные люди также говорят, что курение убивает. А, ну и хуй с ним. Иванов выхватывает из ваниных рук ещё недокуренную сигарету, тянет её к своим губам, делает так называемую «затяжку», сразу же начиная кашлять. Типичная реакция человека, который ни разу не курил. Рядом Ваня взрывается смехом. — Малой, ну ты даёшь. Честно, от тебя не ожидал, — и снова, каре-зеленые глаза в серо-голубые, которые в кромешной темноте словно два омута, в которые затягивает. Горло немного дерёт, и Даня ещё раз откашливается, после затягиваясь дотлевающей сигаретой вновь. Лёгкие саднит, но Данила чувствует себя невероятно легко. С этой легкостью может сравниться только полёт бабочки, наверное. Ваня притягивает Данилу к себе ближе, перехватывая его тонкие пальцы и забирая дотлевший окурок. Достаёт вторую сигарету, протягивая её светловолосому. Второй же зажимает её между губ, и Ваня снова звякает зажигалкой. — Садись, буду тебя учить, — Ваня указывает на свои колени, тем самым призывая Данилу сесть на них. Ну всё, приехали, остановите планету, он сойдёт, ведь это его остановочка. Даня неловко переползает на ванины коленки, поудобнее устраиваясь, параллельно с этим неумело зажимая сигарету в зубах. Они находятся в каких-то десяти сантиметрах друг от друга. Господи, как же жарко. От прохладной ночи не остаётся ровным счетом ничего, и это отрезвляет похлеще любого прохладного душа. Руки Вани ложатся на спину Данилы, притягивая ближе. — Расслабься, хорошо? — томный шепот Иванова раздаётся невероятно близко, рядом с ухом Дани, вызывая табун мурашек, а в голове искра, буря, безумие. В сердце Данилы что-то щелкаёт, и эта дикость его поглощает, целиком и без остатка, оставляя в груди приятный осадок чего-то невоображаемо-медового. От Вани пахнет карамельным ликёром, который он так сильно любит. Впервые он попробовал его, когда был в алкогольном тайнике папы Антона. Ваня, как и отец, любит элитное пойло, а не абы какое. Но есть одно маленькое отличие: юноша выпивает, потому что любит ловить кайфуху, а Антон Павлович – чтобы притупить усталость от будних дней. Ваня перехватывает сигарету у Данилы, делая затяжку, а после выдыхая прямиком светловолосому в лицо. А Данечка, в свою очередь, по инерции вдыхает, закусывая губу от осознания того, что он, блять, творит. Ваня тянется к даниным губам, накрывая их сладким поцелуем, смешанным с привкусом металла. Брюнет притягивает Даню за шею, зарываясь пальцами в его золотистые волосы, перебирает тонкие пряди. У Вани из пальцев выпадает сигарета, и ему как-то на это плевать, ведь единственное, что сейчас действительно имеет значение, так это их поцелуй и умопомрачительная близость друг к другу. Даня забывает как дышать, и так, сука, каждый раз. Когда рядом с ним находится Ваня, жизнь приобретает новые краски, и Иванов отправляется в трип, посылая всё и вся на три буквы. С Ваней всё по-другому. Если светловолосый раньше представлял, что все поцелуи на свете именно такие же, как и в фильмах, то в действительности всё было совсем по-другому. Это адски горячо, и Данила плавится от переполняющих его чувств. Ванины губы накрывают висок Дани, медленно спускаясь поцелуями ниже, вдоль шеи, а дальше – к торчащим из-под футболки ключицам. Его руки забираются под футболку Данилы, одной он мучительно медленно ведёт вдоль позвоночника, тем самым заставляя выгнуться навстречу. Губы Данилы такие же горячие, как пальцы Ивана под футболкой. Их прерывистое дыхание сливается воедино. Даня дышит быстро и хаотично, прямо Ване в шею. Даниле, чёрт побери, даже не верится, что они занимаются этим прямо на лавочке в каком-то парке в три часа ночи. Но он также понимает, что это могло бы длиться целую вечность, потому что они просто не успели бы сполна насытиться друг другом. Данил тем более – он только начал познавать все прелести жизни. Именно сейчас им обоим хочется насладиться этим моментом и забыться в нём, словно ничего вокруг, кроме них, не существует. Рядом с Ваней, Данила забывает абсолютно обо всём, погружаясь в пучину целиком, отдавая всего себя без остатка. Руки Вани спускаются ниже, ложась на бедра, и он сжимает их, тем самым вырывая из груди Дани тихий стон, который в последствии звоном отдаётся в его ушах. Здравый смысл улетает куда-то далеко за пределы, оставляя после себя ровным счетом н-и-ч-е-г-о. — Ебать, Данила, — Ваня выдыхает со стоном, обнимая «брата» крепче, наплевав на своё разъёбанное лицо, на котором уже давно корочкой запеклась кровь. Даня смотрит в глаза напротив, видя в них чуть ли не искры, которые вот-вот начнут полыхать. Он смотрит долго в эти чёртовы каре-зелёные глаза, пытаясь понять, что же чувствует их обладатель. А их обладатель, блять, чувствует адовый стояк, от которого у него сейчас зазвенят яйца. — Блять, всё, вставай с меня, — и Данёк встает, по-глупому улыбаясь. — Тебя бы в медпункт отвезти, а то у тебя не лицо, а расписная картина, — на это Ваня машет рукой, мол «хуй с ним, и так нормально», но Данилу ведь очень сложно переубедить, он упёртый, как баран. Именно поэтому они на радостях в три часа ночи едут в ебаный медпункт, снова рассекая ночь на папином, честно спизженном, кабриолете.