виноградное лето.

С первыми лучами солнца Данила, ослеплённый, нехотя просыпается, морщится, чуть приподнимаясь на локтях, и с первых мгновений пробуждения чуть ли не падает, потому что Ваня занимает слишком много места со своими невероятно длинными ногами и руками, раскинутыми по всему салону. На задних сидениях кабриолета недостаточно места для двух людей, поэтому Даня поворачивается к Ивану лицом, упирается виском в раскрытую ладонь и смотрит, долго, пронзительно, чувствуя, как уголки губ медленно, но верно ползут вверх. Спящий Ваня, как ни странно, выглядит до безумия мило, и не нужно быть гением, чтобы понять это – достаточно просто увидеть и не остаться равнодушным. Проходит несколько секунд, и воцарившуюся тишину момента прерывает лукавый смешок. — Мы будто в «Трёх метрах над уровнем неба», так что называй меня Аче, Баби. Данила вздрагивает от неожиданности. — В смысле? — Смотришь, пока я сплю, — даже не вопрос, а утверждение, дополненное сонной улыбкой, под действием которой Данёк плавится, как пломбир. — Так мило. Иванов чувствует, как под давлением сказанных Ваней слов щёки стремительно заливаются краской, превращая бледное, как полотно, лицо в один огромный спелый помидор или, например, гранат. Данила садится, демонстративно складывает руки на груди, якобы всем своим видом говоря «Ничего я на тебя не смотрел, да и больно ты мне сдался вообще», и в итоге Ивана пробивает на откровенный ржач, который, будь они в оживлённом месте, полном людей, заставил бы даже кого-то сконфузиться. — С другой стороны, это жутко. Пиздец ты маньячина, конечно, Данёк, — понижает Ваня голос для иллюзии какой-то интриги, медленно притягивает к себе и упирается лбом в горячий лоб напротив. — Заканчивай уже, — Данила почти задыхается, однако выдавливает из себя слова максимально спокойно; в душе он откровенно хуеет от того, какое воздействие на него могут оказывать ванины прикосновения. — Мне это нравится, — и Иван целует, сминая потрескавшиеся губы под своими сначала осторожно, словно боясь спугнуть, а потом увереннее, утягивая в поцелуй без возможности сделать шаг назад. Данила дрожит как в первый раз нахуй, запускает пятерню в тёмные волосы, сжимает их так крепко, как только возможно, не с целью причинить боль, а с целью сократить расстояние между ними до абсолютного нуля. И Ваня подчиняется, углубляет поцелуй, впиваясь пальцами в кожаную обивку кресел. Его топят все эти крышесносящие ощущения, выбивают из головы все бренные мысли, очищая ебаный рассудок. И не остаётся ничего, кроме сплошного «даняданяданя». — Ладно, — отрывается Данила первый, смаргивая перевозбуждение. В висках до сих пор настойчиво стучит. — Поехали, я голодный, как не знаю кто.

***

Парни доезжают до заправки, на которой находится небольшое кафе, в котором они планировали позавтракать. На часах чуть больше пяти утра, и Ваню всё еще клонит в сон, особенно после того, что недавно с ним произошло. Его лицо словно один большой синяк, всё неимоверно дико болит, но даже с садиной под глазом и разбитым носом, Ваня выглядит красиво. Припарковавшись на место, они заходят в милое и уютное кафе в оранжево-желтых оттенках. В центре кафе находится большая барная стойка, а вокруг множество свободных столиков, и это неудивительно, ведь сейчас раннее утро. Юноши присаживаются за столик у окна, а девушка-официантка приносит обоим меню. Раньше Ваня начал бы флиртовать, надеясь, что ему перепадёт, но сейчас он будто не замечает существования красивой девушки в короткой юбке, которая стоит к нему спиной, что-то показывая Даниле в меню. Единственное, что чувствует Ваня, так это ревность, которая начинает вспыхивать в нём с новой силой. Когда официантка поворачивается к брюнету, то он делает свой заказ, выбирая сырники с абрикосовым джемом и сливками сверху; Даня же выбирает омлет, в который, помимо яиц, также входят помидоры и перчик. Из напитков они выбирают кофе, и Данила берёт себе еще вдобавок апельсиновый сок, потому что, зная себя, он понимает, что одного лишь кофе ему не хватит. Заказ, сопровождаемый столовыми приборами и небольшими скатерками, им приносят ровно спустя двадцать минут. Как только официантка уходит, юноши приступают к долгожданному завтраку. Данила невероятно голодный, ибо вчера ему не удалось нормально поужинать, поэтому этот прекрасный омлет с кофе и апельсиновым соком, словно глоток воздуха, которым он с удовольствием наслаждается. Омлет ничуть не хуже того, что готовит их домработница Екатерина. Ваня тоже с большим аппетитом налегает на еду, макая кусочек сырника в абрикосовый джем, а после в заварные сливки; он также накалывает на вилку маленькие ягоды голубики, отправляя их в рот. — Ты не думал, что мы будем делать после того, как доедем до Сочи? — спрашивает Даня, поднося к губам чашку с бодрящим напитком – кофе. — Ну, будем кутить и развлекаться, что ещё нужно? — А когда тебе это надоест, или же у нас закончатся деньги? Что мы будем делать тогда? — Дань, не начинай, если ты хочешь вернуться домой, пожалуйста. Я тебя не держу, — Даня опускает голову вниз, а после резко встаёт из-за стола, направляясь в сторону туалета. Как только Данила уходит, оставляя Ваню в недоумении, тот вытаскивает телефон из кармана чёрной толстовки, на кармашке которой красуется надпись «ЯРусский». Он заходит в приложение FaceTime, находя в контактах номер Ариэль. Девушка отвечает на звонок минуты две спустя, злостно смотря на Ваню. — Ваня, ты, блять, ебанутый, или да? Почему я узнаю от твоей мамы, что ты сбежал из дома, прихватив с собой Данилу? Скажи мне, чем ты, блять, думал? Где вы? — злостный поток предложений льётся из Эли, и он замечает в её глазах слезы. — Оганян, всё нормально, успокойся. Мы едем в Сочи… — не успевает Иванов договорить, как его перебивает девушка. — Какие, блять, Сочи? — крик Эли звенит в ушах, словно колокол. — Ваня, возвращайтесь домой. И вообще, с чего вдруг Даня согласился с тобой поехать? — Потому что я, блять, его попросил, — злость внутри Ивана тоже потихоньку начинает разгораться. — Ты же знаешь, что я готов взорваться, когда он рядом. Я хотел проверить свои чувства и поэтому просто взял его с собой – он особо не сопротивлялся. Если быть честным, то произошло слишком многое, что я сам до сих пор охуеваю. Эль, поговори с ним, ладно? Мы к вечеру уже заселимся в отель, и ты сможешь с ним поговорить. — Ты тупой? Я даже звонить не буду, я сама приеду и дам тебе пизды! Чтобы ты знал, что бывает, когда бросаешь своих лучших друзей. Петров тут с ума сходит, хоть бы ему сказал. — Было мало времени, я бы не успел. Мы уехали часа в два или три, точно не помню. И теперь мы с Данилой, типа, вместе. Я – теперь занятой человек, Оганян. — Придурок, — секунда, и Эля кладёт трубку, оставляя Ваню наедине со своими мыслями. Иванов громко усмехается, запуская руку в каштановые волосы. Спустя пару мгновений к нему приходит сообщение от Эли, открыв которое, он видит фотографию, на которой изображена сама Оганян, рядом с ней обнаженная Яна, а рядом с Климовой лежит Андрей, мирно посапывая на плече у девушки. На лице Вани проскакивает доля ахуевания, спустя ещё секунду ему снова приходит сообщение от девушки: «Не ты один с парой, Иванов.» Ваня смотрит на фотографию подруги где-то минуты две (он точно не считал), стараясь изучить каждую детальку в ней, а особенно – запомнить счастливое и улыбающиеся лицо Ариэль, глаза которой буквально светятся, излучая тепло, которое Ваня может чувствовать даже через экран телефона. — Что у тебя там? — едва заслышав голос Данилы, исходящий из-за спины, Ваня невольно прижимает экран телефона к груди, чтобы скрыть его содержимое от посторонних глаз, и выглядит это, честно говоря, просто пиздец как глупо. — Ничё, — как-то слишком быстро отвечает парень, вставая из-за стола и поправляя капюшон под аккомпанемент пристального взгляда серо-голубых глаз. — Поехали? Данёк, затушевавшись, коротко кивает головой, не то соглашаясь, не то выражая нейтральный ответ. Заплатив, они идут до машины молча, не решаясь заговорить. Данилу слегка гложет незнание того, что Ваня так жалко пытается от него скрыть, так что где-то в глубине его груди, куда нельзя добраться голыми пальцами, остаётся ебаный осадок. — Лицо попроще, малой, — заводит кабриолет Иванов, ведя подбородком в сторону Данилы. — Нам ещё пилить восемь часов, так что расслабься. Несмотря на все жалкие попытки выглядеть спокойным, Ваня проёбывается. Стоит ему прикрыть глаза, и на обратной стороне век сразу же проявляется ясная картина происходящего – пока они с Даней благополучно сваливали подальше от Воронежа и блядских родителей, Петров умудрился каким-то мистическим образом вляпаться в такое дерьмо, о котором Иван даже подозревать не мог. Одной частью себя он искренне радуется, что Андрею хватило сил подобраться к Эльке поближе, а другой – недоуме… нет, просто охуевает. Почему Ариэль Гамлетовна при всей безумной любви к Климовой вообще пустила Петрова к себе в койку? В голове Ваня выстраивает множество теорий, но ни одна из них, скорее всего, не является чистой правдой. В конце концов, он решает забить хуй на всё это и плыть по течению, выкручивает громкость на полную, увеличивает скорость, наслаждаясь пустотой утренней дороги, и из всех своих вокальных способностей начинает голосить, подпевая Сюзанне: — «Проведи меня до дома, мы знакомы до истомы, комом в горле застрянут, день был слишком на-а-атянут, а-а-а…». Данила, подперев голову согнутой в локте рукой, сдерживает смех изо всех сил – до того странно в ванином исполнении звучит та часть, которую, по сути, исполняет девушка с сильным голосом. И он даже не думает о том, чтобы начать подпевать, хотя знает слова в идеале – та песня засела у него где-то на уровне печёнок, благодаря Эле, и не желает теперь вылезать оттуда на протяжении месяца. — Ты знаешь текст, — догадывается Ваня, пихая Данилу острым локтём в бок. — Подпевай. — Нет, — выдаёт Иванов достаточно исчерпывающий ответ, который Ване, если честно, никуда не упирается – он всё равно упрямо стоит на своём, не желая уступать. — Я не умею. — А я, еб нашу мать, умею? — сокрушаясь, хлопает ладонями по рулю Иван. — Давай. Если б у меня было хоть какое-то чувство стыда, то я бы давно чувствовал себя последним лохом, но, как видишь, не чувствую. И ты забей. И Данила, честно, забивает, отправляясь в незабываемое приключение вместе с Ваней, уже окончательно потеряв какие-либо границы. Если бы ещё месяц назад, ему бы сказали, что он отправится хуй знает куда на пару с каким-то больным ублюдком, Даня бы сказал этому человеку, что тот не в себе. Но вот он здесь, рассекает дороги России вместе Ваней. — «Закрой небо рукой, мы не помним, как нас зовут, дорогой мой друг», — произносит Данила, и в следующие мгновение, машина наполняется двумя голосами, слившимися в унисон. Они поют припев, стараясь тянуть, как только могут. Ваня пританцовывает, делая странные и непонятные движения одной рукой, параллельно с этим мотая головой в разные стороны. Данила звонко смеётся, не веря собственным ушам. Он не помнит, когда был по-настоящему счастлив так, как сейчас. Не помнит, когда так уверенно голосил мейнстримные песни, звучащие изо всех углов Воронежа. Не помнит, в конце концов, когда сжимал пальцами руку человека, сидящего рядом, так сильно, будто боясь, что он исчезнет.

***

К первому часу они, наконец, добираются до Сочи; дорожный указатель, промаячивший перед глазами синим пятном, греет душу. Весь сон как рукой снимает, и Данила, сидя на пассажирском сидении, вытягивается, как гитарная струна, наблюдая за реакцией Ивана. Детский восторг в зелёных глазах, широкая улыбка, и ничего более. — Мы сделали это, всекаешь? — на радостях выкрикивает Ваня, привлекая данино внимание. Их взору представляется раскидистый зелёный лес, который тянется вдоль дороги и вскоре сменяется небольшими туристическими домами. Со временем и они редеют, уступая место похожим друг на друга высоткам, поблёскивающим в свете солнца. На горизонте они видят огромное здание с позолоченной вывеской «Жемчужина», которая так ярко бросается в глаза. Преодолевая нескончаемый поток машин, которые сформировались в пробку, они всё же доезжают до отеля, оставляя кабриолет на парковке, предназначенной специально для гостей. Чуть позже, подойдя к стойке регистрации, Ваня наобум тыкает пальцем в экран монитора, на котором представлены номера и расценки на них. Категория «Апартаменты» и цифра, от которой у Данилы и миловидной консьержки в прямом смысле этого слова лезут глаза на лоб. — Ты с ума сошёл? — спрашивает Данёк, потянувшись к ваниному уху. — Вы уверены? — переспрашивает консьержка с натянутой улыбкой, скрывающей под собой искреннее изумление. Иван только кивает, без слов оплачивая ебаный номер в сто тысяч, и их провожают до самых дверей, сохраняя гробовое молчание. Данила только вертит головой, как ребёнок в Диснейленде, всматриваясь в развешанные на стенах картины, в дорогой красный ковёр под ногами и ванин темноволосый затылок. На предложение провести экскурсию по апартаментам Даня даже рта открыть не успевает, потому что Ваня, как ни странно, тактично отказывается, ссылаясь на то, что они справятся сами. Их номер поистине огромен (больше данькиного сгоревшего дома в деревне, наверное), залит светом из-за огромного количества окон и вычищен до идеального блеска. Мебель оправдывает цену, поэтому Данила лишний раз боится прикоснуться к ней, и Иван, глядя на это, только закатывает глаза, усмехаясь. Они кидают рюкзаки, наполненные шмотьём и оставшимися деньгами. Ваня вытаскивает из своего рюкзака пару футболок, направляясь в сторону шкафа. Он небрежно кидает их на одну из полок, захватывая с собой только нижнее бельё и направляясь в сторону ванной. — Я пошёл в душ, хочешь со мной? — подмигивает Иван, наблюдая за реакцией Дани. Данёк, оторвавшись от раскладывания своих вещей, стыдливо краснеет, вскидывая средний палец в незамысловатом жесте, тем самым посылая Ваню нахуй. Тот любезно отвечает тем же и удаляется в ванную комнату, намереваясь наконец-то принять охлаждающий бодрящий душ. Данила же, разложив последние вещи, отправляется исследовать огромной величины апартаменты, надеясь на то, что он не заблудится. Он тыкается в каждую дверь, изучая, что находится внутри, теряется среди бесконечных комнат, окидывает взглядом всевозможные полочки, на которых находятся разные безделушки, книги и туристические брошюры. Когда он заходит в гостиную, то его взору представляется внушительных размеров диван, небольшой кофейный столик и большая плазма. В голове у Данилы сразу же всплывают его родители, которым, скорее всего, понравился бы и диван, и, конечно же, громадный телевизор. Он, честно сказать, очень сильно скучает по обеим семьям, надеясь, что они не злятся на них обоих, и главное, чтобы мама Полина и мама Лида не переживали за них, ведь, по сути, они просто уехали куда-то на пару дней – Ваня же так постоянно делает, и к этому можно было бы привыкнуть, но вот Даня, его поступок совершенно безрассудный и необдуманный. Папа Антон, возможно, очень злится на него, ведь он возлагал на того большие надежды, надеясь на то, что в будущем Данила сможет занять его место, но после того, что произошло, Антон Павлович не будет доверять ему как прежде. Даня выбрасывает эти ненужные мысли из своей головы, всё же надеясь на лучший исход сложившейся ситуации, и продолжает своё увлекательное путешествие, натыкаясь на белую дверь с позолоченной круглой ручкой. Любопытство одерживает верх, он заглядывает внутрь, неожиданно для самого себя сталкиваясь у порога с полуобнажённым Иваном с пуховым полотенцем, повязанным на бёдрах. — Если хотел пойти со мной, то так бы сразу и сказал, — нарочито медленно вытягивает гласные Ваня, говоря что-то ещё вслед, но Даня не слышит – до того быстро он удаляется с места столкновения, желая забыть последние десять секунд своей жизни.

***

Переодевшись, Иван делает вид, будто ничего не произошло, а Данила подыгрывает ему так, что не остаётся никаких сомнений – ГИТИС по такому актёру ещё долгое время будет плакать. Решение отправиться на пляж в первый же день пребывания в Сочи не выходит из ваниной головы даже сейчас, так что он, не спрашивая данькиного мнения, хватает пару купюр, телефон, ключи и уверенным шагом направляется в сторону выхода, намекая на то, что пора. Толком не зная окрестностей, они полагаются на встроенный в мобильник навигатор, несколько раз останавливаются, спрашивая у прохожих дорогу и, наконец, добираются до лазурного берега, кишащего людьми – маленькими детьми, супружескими парами, подростками. Ваня смотрит на Данилу с улыбкой на лице и с чёртовой дрожью в руках, ещё пару секунд и он, скорее всего, просто не выдержит, а если быть точным, то не удержится от того, чтобы просто взять и не повалить чёртового компьютерного гения на песок, и обнять его, не отпуская ни на секунду. Но вместо этого, он касается плеча юноши и бежит в сторону моря с криком: — Данёк, догоняй, — на лице Данилы удивление, и он не сразу понимает, о чём говорит Иванов, но его ноги сами несут его в сторону моря, заставляя ускориться, чтобы догнать своего попутчика. И он, собственно, догоняет, когда они уже находятся в воде. Даня валит Ваню в море, и они погружаются в солёную воду с головой. Вода прохладная, но им обоим не холодно. Кожу приятно покалывает от контраста температур, и Даня в первые чувствует себя настолько свободным, чем когда либо. Он ни разу не был на море, и то, что Ваня привёз его именно в Сочи, радовала больше всего, поскольку море для него – это что-то светлое, именно то, что напоминает лето, песок и шум разбивающихся волн. Ваня вытягивает их обоих из воды, прижимая Данилу к себе сильнее, зарываясь рукой в его мокрые белокурые волосы, тем самым притягивая его ближе. Их губы с привкусом соли встречаются в мокром поцелуе. Язык Вани сразу же проникает в приоткрытый рот Дани, исследуя каждый миллиметр. Даня всё ещё робко, но всё же отвечает своему партнёру, мокро и жарко. Спустя пару мгновений, Иван отрывается от губ сероглазого, а после льнёт к его щеке, оставляя там мимолетный поцелуй. — Нам с тобой будет вечно семнадцать. «Как без тебя, как? Был ты синицей в руках. Что без тебя я? Словно земля ничья. Стонет моя боль, я бы пошёл за тобой», — Ваня знает эти строки наизусть, потому что они выражают именно ту чёткую мысль, которая давным-давно сформировалась у него самого в голове. С помощью стихов Рождественского Ваня привык выражать свои чувства и мысли, словно он сам это и написал. И Данила всё понимает. Они плескаются в воде до тех пор, пока на Сочи не опускается нежно-персиковый закат. Мокрые, но счастливые они плетутся в ближайший продуктовый магазин, и Ваня предусмотрительно оставляет Данька у входа, наказывая ждать. Он возвращается минуты через две с белым пакетом-майкой в руках и бренчит стеклянной тарой, намекая на то, что вечер обещает быть интересным.

***

Спустя полчаса они сидят на балконе, свесив ноги вниз, потягивают вино, передавая друг другу несчастную бутылку. Данила с каждым глотком медленно, но верно привыкает к лёгкой горечи во рту, чувствует каждой клеткой, как всё его тело расслабляется и погружается в коматозное состояние. При каждом новом движении его голова кружится, отдаваясь небольшой болью в висках. Когда Даня пытается повернуться в сторону Вани, то его немного косит, и он падает прямиком Иванову на колени, забивая на всё и устраиваясь поудобнее. Ваня смотрит прямо в глаза, которые поблескивают в свете огней. Он подносит горлышко бутылки с вишнёвой жидкостью к губам, делая большой глоток и желая забыться в этом томном моменте. — Ваня, — тихо зовёт Данила, устраивая подбородок на сильном плече. — Алло, я Ваня, приём, — в шутку отзывается Иванов, и пьяный разум не задумается о смысле сказанного. — Помнишь наш разговор с утра, когда мы сидели в кафе? — Ваня кивает, и юноша продолжает. — Почему ты так отреагировал? Я имею в виду, ты сам захотел взять меня с собой, а в итоге послал куда подальше. Это шутка такая? — Никуда я тебя не посылал, — отвечает Ваня, забираясь рукой под данину мокрую футболку, ведя нежным прикосновением ладони от поясницы до лопаток и вызывая табун мурашек. — Я просто не хочу думать об этом всём. Пока что. Потому что единственное, что имеет значение сейчас – так это мы и только мы. Именно поэтому, я не задумываюсь о последствиях. Не хочу. Данила молча перебирается к Ване на колени, смело вжимаясь в губы напротив уверенным поцелуем, после чего перехватывает инициативу на себя – пальцы скользят по плечам, сминая края белой футболки с непонятным узором, и тянут её вверх в попытке стащить, но Иван усмехается сквозь поцелуй, отстраняет Данилу от себя и сам снимает футболку, откидывая её в сторону и не заботясь об её дальнейшем местонахождении. И их языки снова сплетаются в яростном танце. Неловким движением Ваня поджимает ноги в коленях, высвобождая их из плена железных прутьев, прижимает Данилу к себе ещё плотнее, желая буквально всей поверхностью тела ощутить источаемое тепло. И у него, блять, просто кружится голова от того, что этот ботаник так отчаянно покрывает мелкими поцелуями обнажённые участки кожи, вынуждая словить приход. Ваня не очень уверен в том, что творит, но сжимает данины бёдра в своих ладонях сильнее обычного и дрожит, ощущая встречные движения, сопровождаемые шумным дыханием в районе шеи. Он подхватывает Данилу на руки с намерением дотащить до кровати, однако не выдерживает и прижимает к первой попавшейся стене, заглушая поцелуем едва слышное шипение. — Прости, — шепчет Иван, оставляя на впалой скуле влажные прикосновения губ, медленно переходя на ухо, зажимая меж зубов мочку и зализывая место укуса кончиком языка. — Да замолчи ты уже, — бормочет Данила, будто в бреду, скрещивая ноги на ваниной пояснице плотнее, чтобы не соскользнуть, ощущая невъебический стояк, ударяющий по нервам пульсацией. Спина соприкасается с холодной поверхностью кровати, и Ваня нависает сверху, нарочито медленно задирая ткань футболки, ставшей ненавистной. Он выцеловывает каждый миллиметр молочной кожи, оставляя характерные красные отметки, похожие на лёгкую сыпь, кусает острые ключицы, выпирающие при поверхностном дыхании, и думает, что, кажется, сходит с ума от того, как Данёк выгибается навстречу, шумно выдыхая. Пальцами Иван нашаривает молнию на данькиных бриджах, минуя небольшую пуговицу, и нетерпеливо дёргает её, спуская плотную ткань ниже. Парень путается в штанинах, практически выходя из себя, но не возмущается, небезрезультатно пытаясь высвободиться – и у него получается. Дело остаётся за малым; дрожащими руками Ваня снимает с себя шорты, отпинывает их куда подальше, осматривает распластавшегося на простынях Данилу затуманенным от желания взором – дрожащие светлые ресницы, расплывшиеся розовым пятном по бледному лицу губы и сложившаяся в узор цепочка засосов от подбородка до плеч. Иван цепляет резинку боксеров большими пальцами, мучительно медленно спуская их вниз по бёдрами, наклоняется и захватывает данин член в плен горячих пальцев, а после проводя влажным языком по всей длине. Данила вздрагивает как от ожога, сжимает пальцами скомканую простынь и забывает, как дышать. Стон застревает в горле, вырываясь наружу приглушённым хрипом – ему хочется сдерживать стоны, но получается из рук вон плохо, и Ваня усмехается, поражаясь такой острой чувствительности. Он плотно обхватывает губами головку, щекоча кожу круговыми движениями, вслепую нашаривает метающуюся по постели руку Данилы и до боли сжимает холодные пальцы в своей ладони, чтобы оставаться на связи с реальностью. Берёт в рот больше, глубже, отсасывает так самозабвенно, будто от этого зависит вся дальнейшая жизнь. А Данёк уже не помнит своего имени, только выдаёт протяжное «Ваня», выгибаясь блядской дугой. — Только попробуй кончить, — отстраняется Иван и выцеловывает по линии челюсти, оставляя на корне языка какое-то ванильное послевкусие. Данила протестующе прижимает к себе без возможности выбраться, понимает, блять, что ни минуты бы больше не выдержал, если бы Ваня продолжил. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает – два пальца проникают в полость рта, и Данёк принимается инстинктивно посасывать их, обильно смачивая слюной. Иван в предвкушении прикусывает губу, сдерживает судорожный вздох и свободной рукой разводит худые колени в стороны. Сначала он осторожно вводит один палец, ощущая, как вокруг смыкается узкое кольцо мышц, затем, сосредоточившись на ощущениях, добавляет второй, накрывая данилины губы поцелуем, дабы прогнать прочь ненужную скованность. «Блятьблятьблятьблять» - Данила мечется по подушке, не зная, куда себя деть; кровь в висках стучит набатом и отдаётся эхом во всех уголках измученного тела. Он не сдерживается, сжимает в кулаке влажные пряди, оттягивая ванину голову чуть назад, чтобы видеть изменения в каре-зелёных глазах, все до единого. Его бросает то в жар, то в холод, контраст температур выливается в повышение градуса тела, в настоящую лихорадку, от которой не существует необходимой микстуры. Ваня резко входит, в шлепке встречаясь с даниными бёдрами, с первого раза проезжается по простате, вырывая из глотки не то стон, не то тихий вскрик; покидает горячее тело всего на долю секунды, затем вколачивается вновь, на этот раз мягче, медленнее, постепенно набирая темп. Данила, повинуясь инстинктам, только расставляет ноги шире, чувствуя, как остервенело Иван вгрызается в кожу, подобно собственнику оставляя следы от укусов. Короткие ногти оставляют на спине белёсые следы, розовеющие со временем; Ваня шипит от боли, кусая губы, металлический привкус во рту становится чем-то обыденным, передаётся в поцелуе и Даньке тоже, вызывая головокружение. Потерявшись в череде прерывистых хаотичных толчков, Данила кончает себе на живот и теряется от того, насколько ново это ощущение, и насколько его, блять, кроет. Стенки ануса ритмично сокращаются, проезжаясь пульсацией по члену, и Иван сдавленно стонет в приоткрытые губы, хватает за талию и насаживает на себя до упора, обильно изливаясь внутрь; Даня чувствует, как горячим теплом растекается в нём белая тягучая жидкость. Ваня валится на кровать рядом с Данилой, притягивает обессиленное тело к себе плотнее и лениво целует в висок. Даня невесомо смахивает с горячего лба прилипшие пряди, не до конца осознавая, что сейчас произошло. Когда их дыхание восстанавливается, сливаясь в унисон, веки тяжелеют, и оба проваливаются в сон.