виноградное лето.

Разлепив глаза после долгого сна, Ваня приподнимается на одной руке, второй потирая переносицу. На другом конце кровати мирно спит Данила, поджав колени. Белое пуховое одеяло еле как прикрывает его ноги. Иванов встаёт с постели, по пути захватывая рубашку, и тихонько открывает дверь, стараясь не разбудить Даню. По пути на кухню Ваня накидывает на плечи клетчатую рубашку, приглаживая волосы. На кухне стоит невероятный запах оладьев, манной каши и кофе. У плиты копошится Климова, немного пританцовывая в такт льющейся из колонок музыке. Ваня подходит к кофейнику, наливая бодрящий напиток в небольшую чашку. Рядом стоящая девушка от неожиданности вздрагивает, случайно роняя приготовленный оладушек. — Яна Альбертовна, а что это у Вас оладьи падают? — И тебе доброе утро, Вань, — усмехнувшись ответу, Иванов ставит на стол налитый кофе и решает сходить в душ, пока Яна готовит на всю «семью» завтрак. Ваня идет по коридору, заворачивает в сторону ванной, представляя, как будет принимать бодрящий душ, но, по заходу в нужное место, медленно, но верно начинает охуевать. В который, сука, раз. Перед его глазами Петров, сидящий на подлокотнике ванной, а на нём располагается Эля. Голые тела двигаются навстречу друг другу с протяжными стонами и хрипами, подаются навстречу сильнее. Глаза Андрея закрыты от наслаждения, а руки хаотично блуждают по телу Оганян, периодически зарываясь в её волосы. Лица Ариэль не видно, но, сто процентов, оно горит огнем от накатившего удовольствия. — Блять! Вы хотя бы дверь закрывать научитесь, — Эля оборачивается на возглас Иванова, а Петров, словно не замечая друга, продолжает вдалбливаться в девушку сильнее, перемещая ладони на её бедра, слегка приподнимая и входя под новым углом. Ариэль от нахлынувшего в ту самую секунду оргазма поворачивается в сторону Андрея, встречаясь с его карими глазами. Ваня закатывает глаза, громко выдыхая и стараясь хоть как-то привлечь к себе внимание. На это Петров показывает ему средний палец, говоря о том, что он здесь чертов победитель. Иванов возвращается обратно на кухню, всё ещё тихо охуевая – отличное начало дня, ничего не скажешь. За столом напротив Яны сидит Данила, завёрнутый в одеяло; сказать, что на нём нет лица – ничего не сказать. По беспокойному взгляду Климовой, шарящейся в импровизированной аптечке, имеющейся в каждом люксовом номере отеля, у Вани внутри от паники что-то внутри обрывается. — Данёк, ты чего? — он присаживается рядом, кладёт руку на тощее плечо, но его обладатель упрямо сбрасывает её, поворачиваясь в противоположную сторону со словами: — Не сиди со мной рядом, заразишься! Данила почувствовал себя хуёво ещё ночью, когда проснулся в горячем поту. Он никогда не отличался сильный иммунитетом, поэтому ничуть не удивился, осознав, что простудился. Раньше маме Лиде удавалось выходить его за два-три дня, но тяжёлой артиллерией, конечно же – горчичники, ингаляции над картошкой, противный сироп и компрессы с водкой. Сейчас же Даня ощущает на себе все «прелести» самостоятельной жизни. — Чем? Сифилисом? Он так-то половым путём передаётся, — в попытке пошутить Иван проёбывается и тут же замолкает, осознавая масштаб проблемы. — Как тебя угораздило? Сейчас же весна, мы в Сочи, и тут невыносимая жара. — Продуло меня! — раздражённо отзывается Данила, больше похожий на огромный мешок картошки, чем на живого человека. — Отсядь от меня, говорю. — Данила, ты не заразен, — спокойно перебивает Яна, всучая две таблетки арбидола и стакан воды. — А ты откуда вообще знаешь, чем простуда лечится? — изумляется Ваня, смотрит на Климову с подозрением, получая в ответ хитрый смешок. — Мой папа – очень несамостоятельный. Если он заболевает, то приём к врачу оттягивает до последнего, ссылаясь на занятость. Вот и приходится как-то лечить его на дому, — Яна пожимает плечами. Петров и Эля вываливаются из ванной мокрые, уставшие и довольные. Ваня встречает их с ухмылкой и приличным запасом характерных колких шуток. Андрей плюхается на стул рядом с другом, интригующе играясь с бровями, а Ариэль коротко целует Яну в висок, без слов благодаря за приготовленный завтрак. И только Данила, кажется, не посвящён в события сегодняшнего утра. «Тем лучше», думается Ивану, «Его девственная психика пока к такому не готова». Они едят, разговаривая обо всём и в то же время ни о чём, смеются, строят планы на день, но всё обрывается одним лишь телефонным звонком. Элька махает рукой, призывая остальных к молчанию, прокашливается и отвечает – Ваня готов покатиться просто с того, как сильно изменился её голос. — Привет, папочка, — мягко и нежно произносит Оганян, а дядя Гамлет кричит на другой стороне провода так, что Иван разбирает все слова до единого. Короче говоря, после семи минут бесконечного обсуждения того, какая Эля безответственная, раз решила забросить школу за месяц до экзаменов, за столом воцаряется тишина. — Едем обратно? — догадывается Климова, подпирая щёку ладонью. — Ага, — кивает Ариэль, опустошая заполненную до краёв кружку. — Он уже и три билета забронировал. Классно, правда? — Горячая армянская кровь… — тянет Иванов, и в следующую же секунду в него летит идеально ровный кусок батона. На самом деле, ему становится даже как-то тоскливо от осознания того, что дядя Гамлет подтушевался, обломав весь кайф. Обычно, он достаточно терпимо относится к элькиным капризам и исполняет все её желания по щелчку пальцев, а сейчас повёл себя по-особенному строго. — Ну-ка, пошли со мной, — дожёвывает бутерброд Петров, тянет Ваню за локоть в сторону своей спальни под пристальный взгляд Данилы. — Ну и чего тебе надо? — как только они оказываются за закрытой дверью, Андрюха тащится к шкафу, раздвигая подвижные дверцы. Оттуда он выуживает гитарный футляр, протягивает Ивану с многозначительным видом. — Ты понимаешь, для чего я её притащил? — расплывается в хитрой улыбке Петров. В голове у Вани – loading, звуки помех и крутящихся шестерёнок, стимулирующих мозговую активность. То, чего от него сейчас добивается Андрюха, вводит в ступор. — Ты чё? Я тебе не Земфира, блять. — Так, я бы попросил. На той тусовке ты охуенно голосил Стрыкало, так что соберись и сделай всё как надо. И Иванов задумывается. Раньше признаваться в любви, голося серенады под окном, было совершенно нормальной практикой, к которой прибегали отчаявшиеся молодые люди. Неужели Петров считает, что он, Ваня, отчаявшийся? — Для Дани все песни – пустой звон. Если я ему, например, формулу дискриминанта расскажу наизусть, он и то больше рад будет, — сокрушается Иван, присаживаясь на краешек кровати. Андрей, уперев руки в бока, упрямо настаивает на своём до тех пор, пока Иванов не соглашается хотя бы попробовать. Потому что, как показывает практика, Петров оказывается опытнее в амурных делах, если умудрился двоих закадрить. Ване нечего терять по сути, он спокойно может зачитать рэп и уж тем более спеть какую-нибудь до пизды романтичную песню – главное, чтобы до Данилы, мозг которого атрофирован простудой, дошла суть. У Ивана от одной только мысли, что он будет петь Даньку, сердце готово вырваться из груди и станцевать чечетку на его могилке. — Ты только додумайся её настроить, — напоминает Андрей так, будто бы это, блять, не очевидно, ловит укоризненный взгляд и выставляет руки в знак поражения. — Ладно, молчу.

***

Татуировка, особенно первая – очень важный в жизни шаг. Ванёк осознаёт это, когда наблюдает за тем, как парится Элька, собираясь в обратную дорогу. Пока она ползает по полу в поиске наушников, он замечает идеально выведенное красивым шрифтом на лодыжке «Яна», подскакивает с кровати, как ужаленный, и несётся к Даньке с горящими от энтузиазма глазами. — Даня! — он залетает в комнату, трясёт малого, выводя из состояния овоща. — Даня, пошли набьём татухи. — Ваня, мне кажется, больной не я, а ты. На голову, — отворачивается Данила, не зная, чего хочется больше – встать на ноги или умереть. Последнее кажется лучшим выходом из ситуации. — Это норм тема, Данёк, смотри, — Иван поднимает волосы, оголяя шею, и виду светловолосого открывается татуировка, изображение двух ебущихся динозавров со смачной фразой «fuck the world», которая так хорошо характеризует поведение Иванова. Данила вопросительно вскидывает брови, изменяясь в лице. Жар будто рукой снимает, кровь отливает от лица. Он это что, серьёзно? Ваня с видом победителя возвращается в исходное положение, обхватывая данькино бледное лицо большими ладонями. — Хочу, чтоб на тебе всегда была часть меня. Не какой-то там засос, а то, что можно свести только при огромном желании. Пожалуйста. У Дани несколько секунд на раздумья, и он в них благополучно укладывается, коротко кивая. Он думает, что, возможно, делает один из безбашенных поступков в своей жизни. Снова. Но этим блядским зелёным глазам просто невозможно отказать. Да и по сути у него и выбора как такового нет, ведь Ваня до него любым способом доебётся, лишь бы тот сказал заветное «да». — Ты знаешь, что ты лучший? — Иван обнимает, целует в обе щёки, заставляя Данилу покраснеть с ног до головы и смущённо отмахнуться с тихим «Иди ты». — Оденешься потеплее и нормально будет. Подумаешь, посмотрят как на долбоёба, не в первый раз же, — и Ване, испортившему такой момент, в сотый раз за всё время пребывания в Сочи прилетает подушкой в лицо.

***

Прошерстив инстаграм-аккаунты сочинских тату-мастеров Ваня находит просто идеального человека, чьи работы устраивают его от и до. Данила не блещет энтузиазмом, представляя, насколько это, наверное, больно, но Элька обнадёживает. — Всё зависит от того, на каком месте бьёшь, — говорит она, дожёвывая яблоко. — Ну типа, на запястье будет ощутимо больно, потому что рядом кость, а на бедре – нет, потому что мягко. — Да ты шаришь, — отвлекается Ваня и накрывает ладонью колено Даньки. — Не ссы, тебе нужно сделать что-то такое, что запомнится надолго. — Мне это всё и так на всю жизнь запомнится, — кивает Данила, вымученно откидывая светловолосую голову назад, на спинку дивана. — Не будь тряпкой, — псевдо-сурово наставляет Иван, пропуская сквозь пальцы переливающиеся на свету светлые пряди. — Я буду рядом. Буду держать тебя за ручку, если хочешь, принцесса. — Сегодня что, конкурс «Доведи Данилу Иванова до нервного тика»? — Петров появляется из неоткуда, таща за собой спортивную сумку, собранную за последние два часа. Впервые Даня соглашается с Андреем – наверное, сегодня на Сочи обрушится библейский снегопад. Иван, уловив братское замешательство, берёт за руку, ведёт кончиками пальцев от запястья к сгибу локтя, намечая место будущего рисунка. Данилу от нового прикосновения пробивает на лёгкую дрожь – а может, и не от прикосновения вовсе, а от борющегося с вирусом организмом? Ваню, кстати, без труда можно сравнить с болезнью. Он подобен раковой опухоли, распространяющейся по телу мучительно медленно и поначалу безболезненно. Если рано спохватился, шанс на спасение есть, а если поздно – заказывай гроб и пиши завещание. Данёк ещё в самом начале пустил всё на самотёк, а теперь расплачивается, не зная куда себя деть от всей той любви, которую Иван взрастил в его груди. Они экстремально быстро собираются, заказывая такси. Ваня, чудом договорившись с мастером, сияет от гордости как начищенный чайник, замирает в предвкушении, представляя, как смиренно будет сидеть Данёк в кресле, кусая щёку изнутри. Сам факт того, что он готов терпеть боль, чтобы ему, Ивану, угодить взметает и без того высокое ЧСВ до уровня небес.

***

Если честно, то Даня ни капельки не боится, это, скорее всего, не больнее того раза, когда он шлепнулся с велосипеда прямиком в канаву, сдирая нежную с коленок кожу, которая впоследствии покрылась плотной корочкой. Но здесь, конечно, всё по-другому – вернее, с точностью до наоборот. На кожаном стуле немного прохладно, но от иголки, которая вот-вот собирается проколоть кожу, холоднее. И когда это, всё же, происходит, Даня корчится в неприятных ощущениях, и это всё напоминает ему то, как маленький котенок с острыми коготками проводит по одному и тому же месту, вызывая неимоверное желание почесаться. Жжение вскоре сменяется приятным покалыванием. Спустя десять минут Даня замечает, как на его молочной коже проявляется рисунок ключика, отдавающим неким контрастом. Это зрелище очень сильно увлекает – ему, черт возьми, в действительности нравится и рисунок, и сама тату, и, может быть, сам процесс, к которому спустя какое-то время, всё равно привыкаешь. По левую сторону сидит Ваня, время от времени сжимая его, данину, руку. Но прикол в том, что Данила не волнуется, а сам Ванёк немного переживает, и от этого невероятно приятно на душе. Это чувство теплом разливается по всему телу, пробирая с ног до головы. Светловолосый стал за собой замечать, что в последнее время вот такие вот волны вызывает у него исключительно Ваня. Чёртов Ваня, который в кожу въелся своим терпким запахом и пропитал организм невообразимой солнечностью. Мастер увлечённо занимается своим делом, пока Даня рассматривает плакаты и рисунки, которые так и бросаются в глаза, а Ваня сидит в кресле, листая ленту в вк, параллельно с этим отвечая Петрову на его последнее сообщение перед обратным полетом в Воронеж. В салоне играет весьма подходящая под атмосферу музыка в лице ЛСП и до глубины души любимого Pharaohа. Песня «Виноградный день» давным-давно застряла у Иванова в голове, напоминая о том безумном времени, когда он только начинал баловаться травкой на пару с Андрюхой. И, как ни странно, как только он вспоминает об этой песне, она, словно по щелчку пальцев, начинает литься из колонок. — «Политику – нахуй, интернет – нахуй, деньги – нахуй, телевизор – нахуй, моду – нахуй, фастфуд – нахуй. Нагни весь этот мир и трахай, трахай», — Ваня тянет громко, проговаривая каждую строчку, словно мантру; текст, которой он давным-давно заучил. Тату-мастер отвлекается от своей работы всего на секунду, чтобы дать Ване смачную пятюню, словно он – единственный, кто понимает его во всём этом заведении. А Даня, в свою очередь, честно не понимает, что тут происходит. С каких пор в таком месте позволено играть таким непристойным песням? Он не понаслышке знает, кто такой Фара, какие текста тот пишет, и правда не понимает, как такое может кому-то, кроме Вани, естественно, нравится. Хотя, возможно, он слишком предвзято относится к мейнстримному рэп-исполнителю. Игла движется, оставляя под кожей чёрную краску; со временем колющая боль исчезает, оставляя на душе только удовлетворение. Данила гордится сам собой, рассматривая выбитый чуть выше запястья ключ, безупречно подходящий к ваниному замку, и слегка волнуется, складывая в голове два и два – значение метафоры согревает, впрыскивая в мозг терпкое чувство счастья. Ваня прикладывает покрытую плёнкой руку к руке Данилы; строчки, выведенные классическим шрифтом, складываются в строчку из стиха Рождественского: — Стану падать, поймать успеешь?

***

Кровь у Вани в ушах стучит громче обычного, когда они с Данилой возвращаются в пустой номер. На столе в прихожей записка, выведенная размашистым элькиным почерком, который очень сложно разобрать: «Пока, голубки». И Дане немного обидно от того, что они, занятые пришедшим в голову Ивана капризом, не успели проводить ебанутое трио до аэропорта. — Как твоя температура? — не дожидаясь ответа, Иванов прижимается горячими губами к не менее горячему лбу, констатируя температуру; его [их] мать постоянно так делала, выверяя показания лучше любого градусника. — Как видишь, — хрипит Данила, чуть отстраняясь и скидывая с плеч кофту. — Ладно, иди ложись и, главное, не помирай. В комнате после Петрова, Оганян и Климовой «творческий беспорядок». Среди этого пиздеца Ваня обнаруживает футляр и извлекает оттуда свою старенькую, но любимую гитару. Вместе с ней вываливается записка, вернее – какой-то позорный огрызок бумаги. Иванов закатывает глаза, пробегается по тексту: «Нахуя я это пишу? Не знаю. Просто хотел сказать – не проебись. Ты хотел, чтобы тебя любили, и ты это получил. Я это своими глазами увидел». Ваня задумчиво проводит пальцами по струнам, отмечая, что гитара, на самом деле, не нуждается в настройке – звук вполне сносный, можно даже сказать, что идеальный. Перебирая в голове варианты того, что можно залить Даньке в уши, парень останавливается на грёбанной Гречке, которую одно время заслушивал до рвотных позывов. Только она, по ваниному скромному мнению, могла передать необходимый месседж. С первой нотой Ванёк делает для самого себя неутешительный вывод – он вообще, блять, петь не умеет. Волнение берёт своё, голос срывается, звучит фальшиво, и Иванов нервничает, бесится, выдыхает и начинает сначала. Репетиция, уложившаяся в минуты три, подходит к концу, потому что оттягивать заветный момент просто нет, сука, смысла. На ватных ногах Иван прётся в гостиную и застаёт Данилу за тупым переключением телевизионных каналов. Услышав шум позади себя, он оборачивается, смотрит на Ваню долго, пытаясь понять, нахрена ему гитара. — Зачем тебе это? — интересуется Даня, не замечая, как Иван молча выключает телевизор и садится рядом с таким видом, будто его ведут на ебаную казнь. — Ты сейчас услышишь что-то, что повергнет тебя в шок, окей? — вместе с этими словами Иванов чувствует, как, блять, сейчас в обморок сейчас упадет от неизвестности. А Ваня, понимая, что момент всё-таки наступил, перекидывает черную лямку от гитары через плечо, зажимая первый аккорд. Пару секунд, он ломается, но, наполнив лёгкие кислородом, начинает: — Непокорная моя любовь любит не меня уже который год, — голос у Вани хриплый, из-за этого он чуть ли не сбивается, но всё равно продолжает. Пальцы перебирают струны, стараясь не обращать на, по всей видимости, очень охуевшего Данилу ванимания. — Люби меня, люби, жарким огнём, ночью и днём, сердце сжигая. Люби меня, люби… Иванов входит в раж, берёт высокие ноты, как только может, прикрывает на автомате глаза, при этом отдаваясь накатившим ощущениям. Со временем голос перестаёт дрожать, звучит уверенно, чувственно, пробирает Даньку до дрожи, до мурашек. Он готов поклясться, что на его горящих щеках, скорее всего, можно пожарить яичницу. И стоит только Ване закончить, в последний раз ударить по струнам завершающим звуком, Данила выдыхает. Впервые за две минуты. — Короче, — откладывает гитару Ваня на столик перед диваном, улавливая неоднозначную реакцию в виде глухого молчания. — Я пиздец как сильно тебя люблю, и если ты сейчас не можешь сказать мне того же, я готов, сука, ждать сколько угодно. — Идиот, — и Данила рушится на Ивана объятиями, не в силах успокоить клокочущее сердце, находит губами губы и целует вместо всех собравшихся в бессмысленную кашу слов.