виноградное лето.

Впервые за все семнадцать лет Данила ощущает, как быстро утекает время сквозь пальцы. Не успевает он и глазом моргнуть, как с момента ваниного признания проходит два ярких, богатых на события месяца. Медленно, но верно иссякает количество украденного бабла, охуенный номер, по габаритам напоминающий квартиру, шлёт их обоих нахуй, отправляя в места более удалённые от центра города и вынуждая сводить концы с концами. И, несмотря на ограниченные ресурсы для существования, Ваня чувствует крышесносящую эйфорию просто потому, что рядом Данила. Ему, прям как в мае, крышу сносит, когда Данёк, уставший после своей смены в Пятёрочке, засыпает у него на плече, не думая о том, что будет завтра. Подростковый романтизм берёт своё, превращая Ивана в большего долбоёба, чем он является на самом деле. Для него, мальчика, не знавшего отказа, вдруг становится нормой играть в переходе Стрыкало и натыкаться то на презрительные, то на сочувственные, то на восхищённые взгляды. Ему думается, что самостоятельная жизнь – это круто. Данила считает так же, но терпение его не железное, оно плавится под натиском обстоятельств, превращаясь во что-то жидкое, совершенно пустое и бессмысленное. Конец июля, прошедшие экзамены и отгремевшие выпускные. Элька с идеальной укладкой, Климова в длинном платье в пол и Петров с красными от опьянения [или нет] глазами – и на каждом заветная ленточка «Выпускник-2018». Данила искренне радуется, строчит поздравления, сердцем так и рвётся к ним, в Воронеж, но молчит упорно и долго, не теребит в ванькиной душе оставленную всеми этими фотками болячку. — А ты хотел бы на выпускной? Получить там аттестат, напиться вдрызг, не знаю, в фонтане искупаться? — Данёк, тяжело дыша после очередного марафона, убирает с иванова лица непослушные пряди, скользит взглядом от расцелованных губ до подрагивающих век, надеясь услышать единственный верный ответ. — А перед этим завалить экзамены и убедиться в своей бездарности? Неа, — а Ваня врёт, нагло и неприкрыто, ограждаясь от ненужных вопросов натянутым смехом и фальшивой улыбкой – он бежит от проблем без оглядки, наивно полагая, что они исчезнут без доли внимания, обращённого на себя. Данила борется с самим собой, когда получает от мамы Лиды короткое «Я по тебе соскучилась»; руки, держащие кружку с кофе, дрожат как с похмелья, и Иван подмечает это с беспокойством, но вида не подаёт, будто ничего не произошло. Но Даня закипает. Поначалу да, ему нравилось безбашенно проводить время на пару с Ваней, не задумываясь ни о чем, но сейчас ему хочется вернуться обратно. Не только из-за того, что его заебал их образ жизни, и то, как он работает в ебаной Пятерочке, а ради родителей, которых они не видели уже на протяжении почти трёх месяцев. Ваня, конечно, научил Данилу многому – курить, выпивать, кутить, но перевоспитать так и не смог. Его сердце и душа рвется обратно к матерям, по которым он скучает больше всего. Он не раз с ними переписывался в тайне от Вани, который вообще старался никак не контактировать с предками. Даня в этом плане очень ответственный, а Иванов словно хуй на всё клал, кроме собственного эго и, конечно же, Данилы. И на почве этого всего они часто ссорились; кричали друг на друга, расходились по разным углам, молчали, бурно мирились, потому что знали – друг без друга им никуда – но, рано или поздно, бумерангом возвращались в искомое подвешенное состояние. Ване казалось, что их отношения потеряли былую прелесть, прогнувшись под натиском суровой реальности, однако эти мысли выветривались из головы так же быстро, как и сигаретный дым с маленькой кухни. Данила льнул к нему всем телом, как брошенный под дождём котёнок, сжимал в объятиях так крепко, как только мог, боясь отпустить, и лёд в груди Ивана таял, не выдерживая перепада температур. Сейчас же они сидят в своей скромной однокомнатной квартире, аренда которой истекает буквально через пару дней, и думают о том, что делать дальше. В своих размышлениях Данила всё равно заходит в неизбежный тупик и начинает старую песню о главном. — Я хочу, чтобы мы вернулись обратно, — твердо заявляет он после нескольких минут молчания. — Это ты, типа, так шутишь сейчас? — в ответ следует отрицательный кивок, после чего Ваня устало вздыхает, словно они ведут эту беседу уже на протяжении часа. — Я не хочу возвращаться обратно – в этом нет смысла. Вернее, в этом нет смысла для меня. Тебя-то все ждать будут, а я там нахуй никому не нужен. У меня даже начало складываться такое впечатление, что я и тебе не нужен, раз ты так рьяно хочешь от меня съебаться, — Ванек легко заводится – с пол-оборота, так сказать. В нём всегда что-то щелкает, и всё, тушите свет. — Да никуда я не хочу от тебя съебывать, боже ж ты мой. Я сказал «мы», я подчеркнул это! Мы, если ты не знаешь – это ты и я, блять. А знаешь, что? Наверное, ты прав, и мне стоит одному уехать. Ведь, как ты сказал, ты там «никому не нужен». И даже если это так, то там буду я, а ты нужен мне. — Звучит как чистой воды пиздеж, — слова сами вырываются, и Ваня в ту же секунду прикусывает губу, жалея. Блять. Он окончательно и точно сейчас проебался. Даня смотрит в до глубины души любимые карие-зелёные глаза, и, блять, ему впервые за долгое время хочется завыть в голос. Соленая вода скапливается в уголках серых глаз, и он стискивает зубы сильнее, чтобы сдержаться. Его берет злость и ебаная обида. Вот так вот, живешь с человеком, которого любишь, и думаешь, что тот любит тебя в ответ, а он называет тебя вруном. Заебись. Охуенно сыграли. Данила на эмоциях срывается с места, находит свой рюкзак и судорожно начинает собирать свои вещи, кидая первое, что попадает под руку. Ваня что-то кричит ему, но он не слышит. В ушах до сих пор стоит эта фраза и та интонация, с которой брюнет её сказал. Слезы всё же скатываются по щекам, оставляя влажные горячие дорожки. Иван мечется, не зная, куда податься. Одной частью себя он убеждён в том, что останавливать Данилу нет смысла – если хочет, пускай едет нахуй в свой ёбанный Воронеж и никогда больше не даёт о себе знать. Другой же – желает сгрести идиота в охапку и целовать, целовать, целовать. — На какие шиши ты поедешь, можно узнать? — спрашивает Ваня, опираясь плечом о дверной косяк, тем самым перекрывая путь в прихожую; выглядит он максимально спокойным, а на душе – полный неописуемый пиздец. — А тебе какое дело? — нагло вскидывает голову Данила, отвлекаясь от бесцельного скидывания шмотья в некогда школьный рюкзак. Иван готов задохнуться от возмущения. Он открывает рот и закрывает не в силах подобрать нужные слова. Ему кажется, что они на минном поле; один неверный шаг, брошенное в пустоту слово – и ты мёртв. Тем не менее, Ваня складывает руки на груди, выжидая, и Даня, выпрямившись, демонстрирует выуженный из кармана толстовки «валик» небрежно свёрнутых купюр. — Так ты… — фраза обрывается в самом начале, во рту становится сухо. — Ты откладывал бабло втихоря от меня? Ты серьёзно? — Я делал это ради нас, — пожимает плечами Данила. — Думал, что ты всё поймёшь, что мы спокойно вернёмся домой и будем жить, а не существовать, окей? — А ты не задумывался о том, что среди нас двоих только ты существуешь, и только тебе что-то вечно не нравится? — Ваня парой шагов преодолевает расстояние между ними, встает вплотную, окидывая бледное лицо бешеным взглядом, срывается на крик, хочет схватить за плечи, потрясти, но не может - власть над конечностями безнадёжно утеряна. — Я никогда не думал, что буду ради кого-то бренчать на гитаре в переходе, понимаешь? Но я делал это постоянно, каждый день и каждый вечер, беспрерывно – только ради тебя. Чтобы быть с тобой, ни о чём не думать и ни о чём не заботиться. Но походу всё это работает только в одну сторону. Данила замирает, словно от пощёчины. Хлопает ресницами как ребёнок, чувствует, как с каждым произнесённым Ваней словом внутри что-то надрывается и лопается. — Пошёл ты, — тихо, надрывно, на выдохе. В носу щиплет, дышать больно и трудно, словно грудную клетку сковало железными прутьями. Перед глазами – пелена, солёная, плотная, сквозь неё практически невозможно разобрать дорогу. По памяти Даня несётся в сторону входной двери, по пути набрасывая на плечи лёгкую ветровку, шарится по тумбочке в поиске ключей, но не находит, тихо выругивается под нос, полностью игнорируя ванино непосредственное присутствие. Ключи, как ни странно, оказываются прямо в замочной скважине, и, заметив это, Данила щёлкает замком, целенаправленно выбираясь на лестничную клетку. Иван догоняет его на лестнице, хватает за рукав, отчаянно притягивает к себе, уже не заботясь о том, что могут подумать соседи. — Я тебя так, блять, люблю, — он целует неподвижные губы и горячо выговаривает буквы, обжигая неровным дыханием. — Я наслаждался каждым моментом, проведённым с тобой. У меня будто, сука, второе дыхание открылось, когда ты согласился со мной поехать, а теперь ты хочешь опустить руки как ебаный маменькин сынок. Ты не можешь уехать и оставить меня одного здесь. Я не смогу без тебя. Да чё уж там говорить, я даже не смогу нормально яичницу приготовить – она всегда подгорает. Я загнусь, если ты уедешь, Дань. Данила будто не слышит, находясь под плотным стеклянным куполом, пытается вырваться из объятий, но не может – их силы не равны. В итоге, он без труда выныривает из куртки, оставляя её бесформенным комом в ваниных руках, и бежит прочь по лестнице, пропуская ступеньки. Сердце стучит, а в голове – полная неразбериха. На улице ветер, пробирающий до костей; лёгкая толстовка не спасает от холода, и Данёк обхватывает себя руками в надежде согреться. Он плетётся по безлюдному дворику в сторону остановки, попутно нашаривая в карманах мелочь на проезд, отключает телефон просто чтобы не получать от Ивана бесконечные звонки и смски, втыкает наушники и включает первую попавшуюся песню на стареньком плеере. Сидя в автобусе возле окна, он наблюдает за тем, как на Сочи медленно, но верно опускается ночь. Все достопримечательности, которые они с Ваней обошли вдоль и поперёк, загораются яркими огнями, ударяя по голове тёплыми воспоминаниями. И Даниле хочется зарыдать в голос, краем уха услышать вежливое «Молодой человек, Вам нехорошо?», но слёзы на щеках давно высохли, оставив после себя полупрозрачные дорожки. Он добирается до автобусного вокзала примерно за двадцать минут, подходит к одному из свободных окон и покупает билет до Воронежа, долго рассматривая его и не веря в то, что сейчас произошло. В лёгких саднит, желание прикурить усиливается с каждой секундой, заставляя Даню отправиться на улицу. Как только он выходит наружу, то достает пачку сигарет, честно спизженную в Пятёрочке, где он работал, и красную зажигалку, лично исписанную Ваней. Прожитые минуты, часы и дни накрывают волной, отправляя в тот самый момент, когда Иван писал своим корявым почерком строчки из его любимой песни, которая впоследствии стала их общей. Даня закуривает, вдыхая никотиновый дым, пропускает его по легким, а после выдыхает вместе с мыслями о Ване, стараясь даже не задумываться о том, что он сейчас делает в однокомнатной квартире, некогда принадлежавшей им двоим. Данила смотрит на наручные часы, сверяя их со временем на недавно купленном билете. И понимает, что момент настал – пора идти на свой автобус, который довезет его до солнечного Воронежа.

***

Следующие шестнадцать часов проходят как один, и вот, Данила уже стоит напротив своего дома. Кончики пальцев от волнения подрагивают, а в голове – ничего, кроме мартышки, которая стучит в тарелки, прямо как у Гомера Симпсона. Юноша медленно поднимается по ступенькам, заходя в просторный дом. Он кидает свой рюкзак на ближайшее кресло, отправляясь на кухню. Осознание того, что он, наконец-таки, блять, дома просто адски пугает. А само тело чувствует какое-то волнение вперемешку с счастьем, оставляя приятный осадок. Ведь он, спустя три месяца, увидит и мам, и пап, и деда, по которым так сильно скучал. Зайдя на кухню, он видит Катю, которая впопыхах готовит завтрак. Он подходит к ней ближе, желая доброго утра, и девушка в ту же секунду вздрагивает, оборачиваясь. На её лице читается удивление, которое потом сменяется радостью. — Данечка, ты наконец-то вернулся, — она взмахивает руками, на минуту отвлекаясь от готовки, подходит к нему, обнимает, будто не видела вечность. И у Данилы на душе расплывается тепло и радость от того, что даже домработница по нему, чёрт возьми, скучала. — Я, пожалуй, пойду сяду в столовой, — Екатерина кивает головой в знак согласия, при этом говоря, что завтрак будет готов минут через десять. Даня удаляется, отмечая про себя, что в просторной столовой практически ничего не изменилось. Только вот скатерть стала другого цвета. Его любимая кружка по-прежнему стояла на том же самом месте, где он и оставил её в последний раз. Родители, видимо, посчитали, что он, Даня, вернется, поэтому решили ничего не менять и оставить всё как есть. От этого в глотке саднило, и Даня не знал, как вести себя во время встречи с предками. Что ему, блять, говорить? «Да, я тут решил покататься с одним дебилом на кабриолете, при этом украв все деньги из папиного сейфа, а в основном всё хорошо. А, и да, Ваня не собирается возвращаться, но это так, к слову пришлось» - проносится у Дани в голове, но он отбрасывает всё это, закидывая в несуществующую корзину «Delete» в уголке своего мозга. Это глупо, чертовски глупо. Ну вот, он вернулся, а дальше-то что? Пойти сдать экзамены? Провести давным-давно прошедший выпускной в полном одиночестве? Да ну это нахуй. Сейчас главное – перед предками объясниться, а всё остальное потом. Данила решает скоротать время за прочтением книги, купленной совершенно недавно на оставшиеся от зарплаты деньги. Глаза пробегаются по строчкам, а отросшие за три месяца пряди волос выбиваются из общей причёски, ниспадая на лицо, и Данёк периодически сдувает их. Одной рукой он держит корешок книжки, а второй придерживает страницы. Засученные от жары рукава открывают взор на недавно сделанную татуировку аккуратного ключика, а также на фразу «Стану падать», продолжение которой находится на ваниной руке. Вспоминая Ивана, светловолосый вздрагивает, а по телу маленькими пупырышками проходятся мурашки. Если Даня включит свой телефон, то увидит миллионы сообщений от Иванова и еще миллиард пропущенных. Скорее всего, всю эту ситуацию они могли разрулить по-другому, но, благодаря характерам обоих, всё пошло по пизде. Сонная мама Полина заходит в столовую, ещё не до конца проснувшись. Она потирает глаза, наконец поднимает голову вверх, замечая сидящего на стуле Даню, и замирает, как ледяное изваяние. За секунду на её лице проскальзывает несколько сотен эмоций – шок, изумление, радость, грусть и счастье. Что-то заставляет Данька подскочить и заключить её в объятия. Мама Полина пахнет кремом для рук, цветочным шампунем и любовью. — Боже, — выдыхает она, целует в лоб и обеспокоенно осматривает с ног до головы. — Ты мне снишься? — Нет, — расплывается в глупой улыбке юноша, накрывая материнские ладони своими. — Ты так вырос и… — звенящая тишина, небесно-голубые глаза напротив, и та фраза, которая вынуждает Данилу едва ли не покатиться со смеху. — И забыл дорогу в парикмахерскую. — Видела бы ты Ваню, у него ещё хуже, — начинает Иванов, но запинается, виновато поджимая губы. От Полины Сергеевны невозможно что-то скрыть, да Данька, если честно, и не пытается, вынуждая красивое лицо вытянуться. — А где Ваня? Данила молчит, и в его взгляде отражается вся мирская скорбь. Огромные глаза матери расширяются, приближаясь по размерам к чайным блюдцам. Нижняя губа предательски дрожит, а характерная складка на лбу, появляющаяся в моменты, когда мама Полина напряжена или расстроена, даже не думает разглаживаться. — Он… Он… — Нет! Ты что? Он просто… Просто решил не возвращаться. Только Полина Сергеевна собирается раскрыть рот, чтобы что-то ответить, и на втором этаже показывается дед в своей излюбленной футболке с надписью «Главное – найти общий язык». Он целенаправленно движется в сторону кухни, в упор не замечая даниного присутствия, но, пройдя мимо, останавливается, будто что-то забыв. Оборачивается как в замедленной съёмке, смотрит долго из-под нахмуренных бровей, а потом выдаёт шедевральное: — Неужто охламоновец вернулся? А где второй? Отсыпаться пошёл? Данила с улыбкой от уха до уха закатывает глаза, осознавая, что день будет очень сложным. Его ожидают долгие объятия с мамой Лидой, задушевные разговоры с подвыпившим папой Лёшей и долгие переглядки с папой Антоном, таким молчаливым, сосредоточенным и отрешённым.

***

— А правда, что там есть пляжи для нудисток? Данила молча кивает, наблюдая за тем, как огорчённо выдыхают батя Лёша и дед. Первый, пока не видит Лидия Семёновна, опустошает наполненный до краёв гранёный стакан, а второй вальяжно разваливается на некогда ваниной кровати, зарываясь в подушках. Данёк крутится на офисном стуле, осматриваясь. Ему просто не верится, что всё это взаправду. Он находится в их с Иваном комнате, и здесь ничего не изменилось. Всё лежит на своих местах – сложно сказать, что тут никто не жил целых три месяца. Дед, подметив это, говорит: — Катька тут практически каждый день пыль ходила протирать, беспокоилась и места себе не находила, даже плакала иногда. А Даньке стыдно, стыдно до глубины, блять, души, что они, два капризных идиота, возомнили себя невесть кем и сбежали, не подумав о тех людях, которые действительно ими дорожат. Он долго рассказывает о том, как они колесили по пустым трассам, как останавливались на заправках и в придорожных кафе, не забывает упомянуть про драку в баре и про дорогущие апартаменты в Сочи. Говорит обо всём, красочно расписывая однообразную работу в Пятёрочке, но обходит стороной одну единственную тему, самую важную, о которой, наверное, догадываются все, только вслух сказать не решаются. Ваню не обсуждает никто, хотя очень хочется. Хочется узнать, как он там, переживает ли, а Данила понятия не имеет и сгорает от этого самого блядского незнания. Он скучает, всем сердцем скучает, но не может включить, сука, телефон, чтобы узнать, взаимно ли это. Слишком гордый, слишком долбоёб. Стук в дверь отрывает Даню от мыслей. Папа Антон входит в комнату нерешительно, как будто это плохая идея, взглядом намекает, что им с сыном нужно остаться наедине, но папа Лёша и дед не понимают или просто делают вид – последнее, кстати, очень похоже на правду. — Нам с Данилой нужно поговорить, — хрипит он, складывая руки в карманы брюк. — Я, вообще-то, тоже его отец и… — попытка сопротивления со стороны бати Лёши с треском проваливается, когда Антон посылает ему убийственный взгляд; они с дедом уходят, не забыв прихватить с собой заветную бутылку вискаря. Антон Павлович присаживается на кровать, вытирая влажные ладони об широко расставленные колени – он волнуется. Данила упорно прячет взгляд, кусая щёку изнутри. Напряжённость момента скоро начнёт искриться в воздухе небольшими электрическими разрядами. Делая глубокий вздох, парень промаргивается. Сейчас или никогда; этот разговор тет-а-тет просто должен состояться. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — мужчина наклоняет голову набок, чтобы привлечь внимание Данилы. — Прости? — логично предполагает Иванов-младший, подъезжая на стуле к отцу поближе. — Я понимаю, что не могу даже рассчитывать на прощение, но мне действительно очень жаль, что всё так вышло. Тяжёлая ладонь накрывает тощее плечо, зелёные глаза теплеют с расцветающей на губах улыбкой. Сказать, что Даня в этот момент опешил – ничего не сказать. Он от папы Антона ожидал чего угодно – криков, истерики, оскорблений, но… Извинений? Нет. — Конечно, вашему поступку нет никаких оправданий, но и я был во многом неправ и несправедлив. В частности, по отношению к Ивану. И у меня было достаточно времени, чтобы осознать масштаб проблемы. Мне очень жаль за все сказанные тогда слова, и я очень хотел бы, чтобы он слышал меня прямо сейчас. — Я бы тоже хотел, чтобы он был здесь, — как бы невзначай оброняет Данёк, зажимая зубами верхнюю губу. — Но он упрямый, не захотел возвращаться. — Думает, что его здесь все ненавидят… — догадывается Антон Павлович, горько усмехаясь. — Очень в его стиле. — А это не так? — с надеждой переспрашивает Данила. Папа Антон отрицательно кивает с таким видом, словно на этот вопрос существует только один ответ, и он до безумия очевиден. Парень хватается за мобильник, включает его, отмечая, что Ваня не срывал его номер бесчисленными звонками и смсками. Он молчал. Так странно и так непохоже на иванову манеру поведения. Он набирает выученный наизусть номер, натыкаясь на отвратительный женский голос, ведающий знакомое всем «Абонент вне зоны действия сети». И так несколько раз, пока осознание ситуации не доходит до всех участков головного мозга. Данила дрожит, медленно откладывая мобильник в сторону. В голове у него самые ужасные мысли и ненависть к себе. Он знает Ваню и знает его долбоёбистический характер, а теперь корит себя за то, что додумался оставить его в непонятном таком состоянии. — Данила?.. — голос отца доходит до парня не сразу, с небольшим опозданием. — А? — точно опомнившись, отзывается светловолосый, потирая виски. — Между вами что-то… есть? Пиздец. Приплыли. Данила, конечно, ожидал такой вопрос, но явно не со стороны папы Антона. И у него есть два пути движения: отнекиваться или сказать правду. — Тебе правду сказать? Или соврать? — глубоко вздыхает Даня, парой слов убивая в папе Антоне все сомнения. — Я его люблю.

***

Спустя два дня, по дороге в квартиру Петрова Данила ещё несколько раз набирает Ваню, но все его попытки не имеют абсолютно никакого эффекта. Он злится на блядский мир, на Ивана, на себя и на них в целом. Злится от того, что позволил эмоциям взять верх над разумом и наломал дров, которым теперь сам не рад. Андрей встречает Данилу у порога со слипающимися от длительного сна глазами, мягко говоря охуевает, но пропускает внутрь без лишних слов. — А где герой и победитель? — зевает он, демонстративно потягиваясь. В квартире у Петрова, кстати говоря, ёбаный срач, душно и тянет сладковатым запахом дури, от которого Данилу тянет блевать. Повсюду раскиданы его вещи, которые он, скорее всего, поносил один раз и бросил. А пустые банки из-под пива и сидра небрежно стоят по всему помещению. — Ты бы прикрылся, — кивает он на обнаженный торс. — А у геев что, голышом ходить не принято? — заливается Андрюха хриплым ржачем, топает на кухню, игнорируя нежданного гостя. Он открывает форточку, умещая зад на просторном подоконнике и закуривает. Это уже как традиция. У всех по утрам кофе, а у Петрова – косяк с коноплей. Он, затянувшись, протягивает скрутку Даниле, без слов напоминая о последнем разе. — Я не за этим пришёл, — смиряет его серьёзным взглядом Иванов. — Да знаю я, что не за этим. Вы всегда все, бля, приходите, чтобы попиздеть и поныть. Ну, чё у тебя там? И Данила вкратце описывает Андрюхе то, что произошло на выходных. Рассказывает о ссоре, рассказывает о своём возвращении в Воронеж, делится переживаниями о Ване и теперь смиренно ожидает хоть какой-то реакции. — Вы оба – дебилы конченные. Ваня-то ладно, хуй с ним, но вот ты… Дань, скажи мне, в чем твоя проблема? Я, конечно, не эксперт, но, глядя на тебя, понимаю, что ты его пиздец как любишь, так что не так? Гордыня в жопу ударила? — Он сказал, что не верит ни единому моему слову, — глухо отзывается Данёк, усаживаясь на стоящую рядом табуретку. — Я ведь делал всё для него. Горбатился в ебаной Пятёрочке, поддерживал, когда ему было хреново, а он благополучно это проигнорировал, словно ничего не было. — У Вани нет царя в голове. Если он творит какую-то хуйню, то он абсолютно точно уверен в своей правоте. Сейчас в нём взыграла гордость, обида и ещё какая-то поебень, известная ему одному. В общении он мне, кстати, очень Эльку напоминает. Нет в его действиях логики, как ни крути, нахуй, — и Андрей заносит руку для того, чтобы потушить косяк, как вдруг Данила перехватывает её за запястье и один единственный раз затягивается, чтобы прогнать прочь накопившийся негатив. — Всем кискам пис, бери билет на самолет и лети к своему голубчику. Скажи ему всё, что у тебя на душе, и не заморачивайся. Данила коротко кивает, соглашаясь с каждым словом Петрова, поднимается на ноги, ставшие деревянными и плетётся в сторону выхода по памяти, слыша в спину протяжное: — И ничего не проеби!

***

Данила покупает билет на самолёт до Сочи в пятницу, даже не задумываясь о сборе багажа, хотя обе матери наставляют его взять тёплые вещи. И он с ними соглашается, всё-таки задумываясь о собственном здоровье и вспоминая о том, что сейчас середина августа, а значит, холода вот-вот наступят. До аэропорта Даню провожают всей семьёй, словно он вновь отправляется в путешествие длительностью в три месяца без какой-либо надежды на повторное возвращение. — Скажи ему, что мы его очень любим и ждём, — наставляет мама Лида, тянет язычок молнии на данькиной куртке до предела, тем самым «зажёвывая» кожу на подбородке; парень ойкает, морщаясь от боли, и мягко отстраняет мать от себя, принимая все её советы короткими отсутствующими кивками. У него, если честно, конечности судорогой сводит от одной только мысли, что Ваня там, в Сочи, совсем один и неизвестно в каком состоянии. Ваня – человек с минимальным уровнем самостоятельности, серьёзно; для него существовать в одиночку – это что-то сродни жестокой пытке. И Данила правда жалеет, что посмел гордости завладеть господствующим разумом. Думает, что если бы смог сдержаться и закусить язык в нужный момент, то всё было бы просто отлично – они бы нашли компромисс в любом случае, даже если ему пришлось бы наступить на горло собственным принципам. Как же он, блять, ошибается. Они стремительно обрастали проблемами, как бездомный пёс колючим репейником, в одно прекрасное мгновение достигнув своей точки кипения и позволив всем недосказанностям вырваться наружу. Разговор с Андреем отрезвил, наставил на путь истинный, окончательно убеждая Иванова в том, что необходимо возвращаться обратно, вытягивать Ваню из беспробудного пиздеца, который с каждым днём обретает просто вселенские масштабы, и никогда не отпускать от себя ни на шаг. Он находится в дороге целых два часа, с нетерпением ожидая момента встречи. Чувствует себя самым настоящим идиотом, готовящимся к первому в жизни свиданию, вылетает из самолёта чуть ли не самый первый, несётся в автобус и занимает место поближе к выходу. Пока транспорт мягко отъезжает от лётной площадки, направляясь к зданию сочинского аэропорта, Данила всматривается в чёрное, как смоль, небо, усеянное кучей самых разных звёзд – от больших до совсем маленьких. Он благополучно пропускает муторную процедуру получения багажа, закидывает на плечо лямку рюкзака и выходит на улицу, втягивая носом вечерний свежий воздух. Огоньки, гирлянды и фонари слепят Даньку как в первый раз; он бросает взгляд на экран мобильника, узнавая время – двенадцать ночи. В такой час очень сложно добраться до ебеней, в которых расположено их с Ваней скромное место обитания, но Иванов готов к трудностям, как никогда, ловит первое попавшееся такси и садится в прокуренную машину, всячески наплевав на меры предосторожности и своё врождённое благоразумие. Похуй, что подсаживаться к незнакомому человеку – опасно, глупо, опрометчиво. Даниным попутчиком оказывается простой работяга, направляющийся домой к жене и детям после тяжёлого рабочего дня. Он не просит денег, не называет своего имени и не утягивает силками в натянутый разговор просто из вежливости. Зато смотрит долго и пронзительно через затемнённые линзы прямоугольных очков, отмечая для самого себя, что пацан, сидящий рядом, выглядит достаточно порядочно, чтобы быть конченым наркоманом или мошенником. Даньке, если честно, до безумия интересно узнать, что у этого загадочного человека творится в голове, но он молчит, молчит до самого конца, пока машина не останавливается в аккурат у нужного подъезда. — Спасибо, — тихо благодарит юноша и вылезает из потрёпанной временем девятки, осторожно закрывая за собой дверь – не дай Бог развалится ещё. Он поднимается по лестнице на четвёртый этаж, преодолевая длинную лестничную клетку. Дверь оказывается не заперта, и Данила, невольно задержав дыхание, со скрипом приоткрывает её, заглядывая внутрь. Свет в гостиной включён, на кухне открыта форточка, и ветер, проникающий в помещение, колышет прозрачные занавески. Иванов пересекает порог, оставляя рюкзак одиноко лежать около стенки. На ватных ногах плетётся в сторону зала, некогда заменившего им спальню, и застывает на месте, не в силах продвинуться. Ваня сидит на импровизированной кровати-матрасе, курит дотлевшую до фильтра сигарету, а пепельница, стоящая рядом на полу, доверху заполнена окурками. Он настолько, блять, отрезан от реальности, что поначалу даже не замечает чужого присутствия, и от осознания этого у Даньки жалобно сжимается сердце. Данила опускается перед Ваней на колени, приглаживая ладонью взлохмаченные пряди. На секунду ему кажется, что в зелёных глазах с расширенными до предела зрачками и покрасневшими белками нет ничего, кроме тупой безысходности. — Стоило только тебя на пару дней оставить, — ласково выговаривает Данька, выхватывая из длинных пальцев окурок, подносит руку к своим холодным губам и целует тыльную сторону ладони. — И ты себя запустил. Сколько раз говорил тебе – если на кухне не куришь, то форточку закрывать надо. Иван промаргивается, всё ещё не осознавая, что сейчас происходит. Постепенно его лицо обретает былую живость, и уголки губ предательски вздрагивают, образуя натянутую улыбку. — Почему ты, сука, ведёшь себя так, словно ничего не произошло? — прокуренный голос добирается до всех уголков сознания и отстукивает по даниным нервам незамысловатое «Ты конченый дебил». — Ты, ты… Данила прикладывает указательный палец к губам напротив, призывая к молчанию, и жадно впивается в черты любимого лица так, словно их разлука длилась вечность, но никак не неделю. — Молчи и слушай, — Иванов обнимает одной рукой за шею, зарываясь пальцами в каштановые волосы, притягивает к себе максимально близко, очерчивая кончиком носа кривую линию по скуле. Дыхание спирает, но слова льются с губ легко, не встречая на пути препятствий. — Люблю тебя. Безумно люблю. Я пытался найти всему этому хоть какое-то логическое объяснение, но не смог, потому что ты и всё, что с тобой связано, априори этому не поддаётся. Ты иррационален, иногда ведёшь себя как конченный мудак, но тобой хочется дышать, и я дышу, а вдалеке просто задыхаюсь. Ваня выкурил с десяток пачек сигарет за прошедшую неделю и не почувствовал ровным счётом нихуя, хотя очень хотел бы, а сейчас едва ли сознание не теряет от услышанного. Он и сам не замечает, как начинает и рыдать, и нервно посмеиваться. Пытается от Данилы отвернуться, утереть слёзы рукавом свитшота, но голубые глаза притягивают к себе, обездвиживая, лишая всякого контроля над собственным телом. — Я, бля, думал, что загнусь тут без тебя. Думал… Думал, что всё. Что ты от меня уехал навсегда. Что не нужен ни тебе, ни там, дома. Думал, что останусь тут, в ебаных Сочах, гнить в этой халупе, которая пропахла тобой. А в особенности, наша недо-кровать. Все подушки, одеяло, простынь – пропахли тобой. Я тут в три ручья рыдал, заливая соседей. Пиздец, — Ваня делает паузу, шмыгая носом и пытаясь отдышаться от нескончаемого потока слов, которые накопились в нём за эту неделю одиночества. — Иди сюда, — Данила обхватывает Ивана обеими руками, сокращая расстояние, и собирает губами слёзы с розовых щёк, оставляя на кончике языка незабываемый солоноватый привкус. — Я тебя люблю. Я люблю тебя, — и как в бреду повторяет заветные слова, пока Ваня не затыкает чувственным поцелуем. Целует несколько секунд, периодически отрываясь, и жадно рассматривает, желая отложить в голове даже самую незначительную деталь, будто завтра им снова придётся расстаться. — Блядский ты Данила, тоже люблю тебя. До опизденения люблю. Секундная заминка в виде неловкого молчания компенсируется горячими объятиями, в которые Иван вовлекает Данилу без возможности капитуляции. Он заваливает его на ёбаный матрас, параллельно расстёгивая нелепую куртку, которая впоследствии оказывается в другом конце комнаты, кое-как стаскивает с себя свитшот, путаясь в рукавах, и наклоняется, снова приникая к до безумия желанным губам. А Данёк, подсуетившись, обхватывает узкие бёдра обеими ногами, прижимая к себе крепче, чтобы прочувствовать любимое тело настолько, насколько это возможно, и скользит ладонями по спине, надавливая на поясницу. От штанов Иван избавляет светловолосого с тихими ругательствами и явным раздражением, желая получить всё и сразу, а после старательно выцеловывает нежную кожу внутренней стороны бедра, срывая с губ шумные вздохи. Данила не без труда стаскивает с себя свитер, ощущая кожей прохладу сквозняка и, пользуясь ваниным замешательством, заваливается сверху, прижимаясь губами к месту, где шея плавно переходит в плечо. Ваня откидывает голову назад, подставляясь под данины ласковые поцелуи, и млеет, не в силах сдерживать шумные вздохи. Невидимой дорожкой Данила спускается всё ниже, обводя кончиком языка контур пупка, и Иванов втягивает живот от щекотливости получаемых ощущений, путаясь пальцами в порядком отросших пшеничных волосах. Остатки вещей летят в ебеня, буквально тают под требовательными руками, и когда не остаётся ничего, Данила уверенно направляет ванин член в себя, насаживаясь медленно, с надеждой прочувствовать каждый ебаный сантиметр. Переняв контроль над процессом, он мнит себя победителем, ощущая, как открывается второе дыхание. Заполняет Иваном себя целиком и без остатка, отключаясь от внешних раздражителей. Ваня подаётся тазом навстречу, делая несколько плавных размашистых толчков, утыкается лицом в данилино предплечье и просто, блять, не может поверить в то, что это происходит именно с ним. Мозг отключается ровно в тот момент, когда Даня приподнимается и постанывает в приоткрытые губы: «Я только твой». Иванов ощущает прилив ебаных сил, разрывающих его изнутри, давлением ладоней опускает Данилу на себя до упора и задерживает в таком положении на несколько секунд, будто бы самому себе доказывая правдивость его слов. Данёк нарочито сжимает в себе, целует в ухо, отправляя в крышесносящий экстаз, увеличивает амплитуду движений постепенно, раскачиваясь, и меняет угол самостоятельно, окончательно обездвиживая ивановы запястья. Шумное дыхание ударяется о тонкие стены, сливаясь в унисон с хриплыми постанываниями, то и дело срывающимися с губ Данилы. Окончательно потеряв терпение, Иван вырывает руки из путов чужих пальцев, и ладони в шлепке встречаются с бёдрами, до покраснения сжимая светлую кожу. Он доводит начатое до конца, замирая в малом вместе с его именем на губах, улавливает дрожь по всему телу и тяжело дышит. Даня обмякает, как тряпичная кукла, уже не думая ни о чём. — Люблю, люблю, люблю, — бормочет он, устраивая голову на ваниной груди и успокаиваясь. — Отличный подарок на День Рождения, обожаю просто, — с ухмылкой отзывается Иван, выводя подушечками пальцев узоры вдоль выпирающего позвоночника. Данила, приподнимаясь на локтях, смотрит непонимающе, одним своим видом требуя разъяснения закинутой в разговор шутки. Иванов в ответ вопросительно выгибает бровь: — Ты что, забыл, что у нас сегодня День Рождения? — Блять, — Данёк закрывает глаза, осознавая собственную глупость, и заливается звонким смехом. — Я, конечно, знал, что ты олень, но не думал, что такой редкий, — хохоча, выговаривает Иванов, упираясь взглядом в потрескавшийся белый потолок. Статус совершеннолетнего окрыляет и раздувает уверенность в себе до безграничных размеров. Иван смотрит на Данилу украдкой и широко улыбается, как душевнобольной – этот день рождения в корне не похож на те, что позволяли устраивать ему родители. Однообразные вечеринки в абсолютно пустом доме, открытом для гостей, куча выпивки, бесконечная вседозволенность и скука, скрашиваемая лишь присутствием Петрова и Эльки, не более. Ваня тогда во главу угла ставил цель напиться и забыть обо всём хотя бы на один вечер, проснуться на утро в койке с совершенно незнакомым человеком и думать, что получать нагоняй от предков с последующим наказанием типа домашнего ареста – совершенно нормально, в порядке вещей. А Данёк это серое и однотипное видение мира раскрасил своим присутствием в самые яркие и приятные глазу цвета, сделав Ивана счастливым, жизнерадостным и настоящим.

***

Прощание с Сочи обоим даётся нелегко. Ваня, наверное, последний раз в жизни курит в затяг в этой милипизерной кухонке, похожей на картонную коробку с обшарпанными стенами, рваными обоями и потрескавшейся от времени и влаги плиткой. Никакой люстры – только лампочка Ленина под потолком, мигающая до того одиноко, что на душе в какой-то степени становится даже паршиво. Данила в это время смотрит на своё отражение в небольшом экране портативного телика, не узнавая парня напротив. За три месяца он вырос сильнее, чем за все восемнадцать лет, и это странно, вы даже представить себе не можете, насколько. Он не помнит Даню, который мечтал закончить школу с золотой медалью и быть чем-то полезным, поистине стоящим – в один прекрасный момент его жизненные устои пошатнулись, колени подкосились, а Ваня стоял рядом, не думая о том, чтобы помочь. Они могли бы пойти ко дну, если бы не спохватились вовремя, желая заполнить организм живительным кислородом, хватались друг за друга отчаянно, как за спасательные круги, и чудом спаслись, не понимая, как так вообще вышло. Иван приобнимает Данилу со спины, попутно закатывая рукав растянутой кофты, и демонстрирует детально прорисованный замок, слегка побледневший на коже. Иванов повторяет все действия до единого, прикладывая свою худую руку к ваниной, просит закурить, но получает порцию сизого дыма куда-то в район правой щеки, закатывая глаза. — Стану падать, поймать успеешь? — спрашивает Ваня, помещая подбородок на худое плечо. — Успею, — утвердительно кивает Даня, сжимая в своей ладони такую же, только адски горячую. До начала регистрации на рейс «Сочи-Воронеж» остаётся полчаса.