Синдром спасителя

                    анекдоты и хохмы, истории всех мастей. жизнь в отсутствии новостей. каждый день не менять маршрут. понимать, что тебя не ждут. понимать, что ты обречен, не искать для себя плечо. защититься, врасти в кору — усредненный обычный труп, омертвевший сегмент в кости.       не пытайся себя спасти.                     Помещение, которое они принимают за подвал, больше походит на бетонный куб без дверей и окон, с голыми стенами и небрежно брошенной на пол цветной плиткой, почти совсем уже рассыпавшейся на куски и при малейшем движении трещащей под ногами.       Прайс думает, что, наверное, когда-то это была очень красивая комната, вероятно, крытый бассейн: посередине куба для него отведено уходящее вниз пространство с большими плоскими ступенями.       Потом Хлоя слышит плеск воды, барахтанье и чей-то тихий писк — то ли крыса, то ли человек — и двигается ближе.       — Я у тебя за спиной, — тихо говорит Зак.       — Да ты просто герой, — фыркает Прайс.       Повсюду хаотично стоят диваны или остатки кресел — старых, выцветших, истершихся; валяются переполненные пепельницы — несколько разбитых, остальные целые; по всему полу раскиданы шприцы, ложки, иголки, того и гляди напорешься.       И люди.       В помещении около двадцати человек — Хлоя не может точно определить количество из-за тускло-зеленого света единственной лампы, установленной в конце куба, но видит движение в углу, слышит сдавленный хрип — и снова: противные чавкающие звуки и выдох.       — Не говорите мне, что там… — начинает Стеф, но Хлоя ее обрывает:       — Работаем.       Секундное оцепенение сменяется напряжением в каждой мышце. Прайс первая подходит к ступенькам, ведущим в воду. На них лицом вниз, прикрытая какими-то тряпками и скукоженная до состояния тремора, лежит девушка.       Хлоя проверяет пульс, реакцию на свет, потом слышит резкий, рваный вдох и говорит:       — Прайс, парамедик, я здесь, чтобы помочь. Как тебя зовут?       — Кейт. — Чтобы услышать ответ, Хлое требуется несколько секунд.       — Идти можешь?       Кейт все еще по пояс в воде, ледяной и грязной, как и она сама, и Хлоя говорит чуть громче, догадываясь, что там может быть:       — Зак, нужна каталка.       — Давай отнесу, — Зак осторожно переворачивает бессознательного парня, — и привезу заодно. — Мисс? — Он плотнее накидывает на Кейт тонкий кусок ткани и поднимает ее в воздух, словно пушинку. — Я сейчас отнесу вас в машину. Там вам помогут.       На пол капает кровь вперемешку с водой, и Кейт начинает плакать. Хлоя нервно вздыхает: драгоценное время, которое можно потратить на кого-то, кого можно спасти, сейчас уйдет на возню с девчонкой.       — Я разберусь. — Зак словно читает ее мысли. — Иди, там много еще.       Почти все, кого видит Хлоя, без сознания или спят одурманенным сном: сладковато-удушливый запах наркотиков висит в воздухе, и чем ближе Прайс подходит к плохо освещенному углу, тем сильнее он становится. Воздух словно наполнен жженой карамелью, пахнущей так сладко и тягуче, что приходится надеть маску.       — Хлоя, помоги!       В руку Стеф железной хваткой впивается какой-то рослый, крупный мужчина, и как бы та ни вырывалась, его пальцы почти выламывают хрупкое запястье.       — Эй, дядя, — Хлоя садится рядом и в полном спокойствии открывает аптечку, — что, кайф кончился?       Тонкая игла пронзает вену — десять кубиков алпразолама еще никогда ее не подводили, — и мужчина отрубается.       Стеф, чертыхаясь, растирает руку; Хлоя видит красные очертания пальцев на ней.       — Я окей, — говорит она. — Спасибо.       — Обожаю вырубать взрослых мужиков, — отвечает Хлоя. — Зови, если нужно. Этого на каталку, Зак сейчас привезет.       Она находит еще троих в сознании, но их зрачки с игольное ушко едва-едва реагируют на все происходящее, и идти сами они не могут. Хлоя не останавливается надолго, не тратит налоксол — это сделают в больнице и без нее, сейчас приходить в себя никому из них нет смысла.       Где-то здесь должен быть Прескотт, думает Хлоя, а после понимает, что нет, Прескотт как раз таки и смылся самый первый, когда что-то пошло не так. Знать бы еще что.       — Это седьмая. Нам нужно много каталок и машина скорой, — говорит она в рацию, еле-еле работающую в этом бетонном кубе. — И полиция, — добавляет она. — Очень много полиции.       Когда она доходит до другого конца, то все еще слышит мерзкие звуки, не сулящие ничего хорошего. Интуиция не подводила ее никогда — в зеленом полумраке она видит, как широкоплечий детина, намотав на кулак грязные волосы девушки под ним, закрыв глаза, с расстановкой, медленно-медленно…       — Прайс, седьмая парамедиковская. — Хлоя цокает языком. — Оставьте ее в покое.       На что она рассчитывает? Что он отвалит? Серьезно?       Стоящая на коленях девушка вздрагивает, надламывается и падает, совершенно обессилев; тонкой нитью из ее рта на пол капает кровавая слюна. Хлоя видит, что ее руки и ноги в мелкой сетке порезов — некоторые слишком свежие, будто сегодняшние, некоторые — давно зажившие; она замечает вспухший изгиб локтя — рука неестественно вывернута, может быть, изначально была сломана; но с силой долбящегося в нее мужчину это не останавливает. Раздается странный, едва уловимый звук — будто рвется на части тонкая ткань, — и лужа крови растекается прямо у ног парамедика.       — Черт. — Прайс ругает себя за потерянное время и распахивает аптечку. — На помощь! — Крик Хлои эхом отзывается от бетонных стен.       Энджел и Брук оказываются рядом в считанные секунды, оттаскивают парня, вкалывают успокоительное; Хлоя (в который раз за сегодня?) переворачивает девушку на спину — та в сознании, хотя и дрожит: после прихода отходняки — самое страшное, что случается с наркоманами.       Требуется мгновение, чтобы узнать эти волосы — они отливают янтарем даже сейчас — и эти чертовы глаза, в которых Хлоя когда-то тонула, а после — выкарабкивалась; и еще одно — чтобы произнести сухое:       — Прайс, седьмая парамедиковская… Привет, Рейчел.                     

* * *

                    Они проводят здесь почти весь день, а полиция и скорая, наверное, еще больше; завтра это покажут в новостях, может, где-то мелькнет ее синяя макушка, но Хлое уже все равно — она устало заваливается на Энджела и вдыхает кисловато-железный запах: их форма в крови и воде, от них пахнет наркотиками и сигаретным дымом, они молчаливы и вымотаны; и тогда Джастин включает музыку — тихую и спокойную, почти убаюкивающую; и Хлоя чувствует, как из нее потихоньку уходит чужая боль и наваливается собственная усталость.       Обратно они едут в тишине, слушая только музыку, и Хлоя медленно-медленно погружается в прошлое, перебирает его, словно бусины на четках.       Самая черная — гибель города, потеря семьи, «во всем виноваты Прескотты», а потом кричащие газетные заголовки «Шон Прескотт объявлен банкротом», «Прескотт-старший покончил жизнь самоубийством», «Наследник без наследства объявлен без вести пропавшим».       Империя рухнула — все деньги Прескоттов, вложенные в «Пан Эстейтс», залило морем.       Бусина падает и разбивается: машину сильно встряхивает, Хлоя распахивает глаза и на рефлексах хватается за аптечку.       — Джастин?       — Все нормально, — доносится с переднего сидения. — Хочешь — перебирайся ко мне.       Хлоя с трудом протискивается в крошечное расстояние между водительским сиденьем и остальной частью машины и плюхается на сиденье, сразу же перетягивая через себя ремешок безопасности и доставая из кармана мятую пачку сигарет.       Они с Джастином синхронно достают по одной и закуривают; позади них слышатся нестройные голоса — седьмая бригада потихоньку приходит в себя и начинает обсуждение.       — Надеялась увидеть Прескотта? — тихо спрашивает Уильямс.       Хлоя молча кивает, стряхивая пепел в окно.       — Ты бы его убила.       — Знаю.       Джастин пожимает плечами; Хлоя кладет локоть на опущенное стекло, подставляет голову холодному ветру и, сделав музыку чуть громче, закрывает глаза.       Ей снится дом — мама, работающая в закусочной, отчим, отчаянно пытающийся найти с ней общий язык, друзья-скейтеры и первая любовь — золотоволосая Рейчел, чье сердце служило для нее маяком в той темноте, в которой она жила.       В полудреме-полусне мозг устает от постоянной блокировки боли или, наоборот, хочет помочь Хлое, облегчить ее измученную голову, и она постоянно видит эти теплые, наполненные солнцем картинки: поцелуи у маяка, прогулки на скейте, лазанье по деревьям, воровство яблок из сада при Академии. Когда тебе семнадцать — весь мир открыт только для тебя.       И эти воспоминания греют сердце.       Машину снова встряхивает, и Хлоя словно переключается в какой-то другой, мрачный и липкий, режим — больше нет солнечного утра, наполненного морским бризом, есть только обломки и экстренные сообщения, крики ужаса и слезы.       — Где ты? — кричит Рейчел ей в трубку. — Хлоя, где ты? Я приду за тобой!       Рейчел тоже потеряла семью, но она была из тех немногих, кто выжил — кажется, всего четверо из трехсот. Какая-то девочка лет десяти, чудом спасенная из-под обломков, Нейтан Прескотт, Рейчел Эмбер и она.       Остальных не стало.       Ее мира не стало.       И тогда она поняла: когда тебе семнадцать — кажется, что против тебя весь мир.       Потому что так и было: Рейчел ушла, просто ушла, сказав, что все равно хотела порвать с прошлым, спасибо-ну-все-пока; Прескотт растворился в воздухе; а та девчонка…       Они не были даже знакомы. Поэтому Хлоя не запомнила, как та выглядит, но память услужливо подбрасывает карточку — полароидную, желтоватую, как фотоаппарат, над которым та плакала; Хлоя тогда еще подумала: надо же, все плачут над людьми, а она — над фотиком.       И все, новый чистый лист, новая жизнь, новые люди, забытое прошлое, трагедия на душе, сочувствующие взгляды. Она гордо несет этот крест — тяжело быть одной из четырех, тяжело остаться без всех; но быстро находит семью — сначала в колледже, потом в бакалавриате, потом знакомится с Джастином и Майклом — и эта троица идет по жизни рука об руку; а теперь Майкла больше нет, и Хлое снова хочется плакать, потому что терять близких — это больнее, чем кажется.       Разыскать бы ту девчонку, думает Прайс, написать бы ей что-то вроде «Привет, как твои дела?», потом предложить встретиться и рассказать, что из четверых двое сидят на игле, одна — спасатель, а кто теперь ты? Как ты живешь с этим, зная, что там погибла твоя семья?       Может быть, они бы даже выпили по чашке кофе, и Хлоя позволила бы себе расслабиться.       Прошло почти шесть лет, думает Хлоя, наверняка та девчонка уже выросла и точно так же, как и она сама, пытается забыть.       Они все пытаются забыть.       Просто по-разному.       Хлоя спасает Рейчел стабильно раз в неделю: притоны, бордели, чужие квартиры и дома, Рейчел всегда одинаково грязная, растерявшая свою красоту, обколотая со всех сторон и окруженная такими же мужчинами или женщинами.       Хлоя спасает Рейчел раз в неделю и потом долго звонит в приемный покой — жива ли та или все-таки не выдержала, умерла, хотя о чем это она, постойте, Рейчел давно мертва, а это — так, оболочка, и иногда Хлое хочется прокричать ей в лицо: «Зря ты надеялась, что я тебя спасу, черт, оставайся тут, в луже крови и дерьма, валяйся дальше, ты слабая, слабая, слабая!»       Но вместо этого она спасает.       Наверное, потому что знает: если не она, то больше никто.                     

* * *

                    Дома Хлоя бывает так редко, что тумбочки и столы покрылись пылью, и в ее и без того неуютном жилье на двенадцатом этаже Маршал Стрит становится совсем одичало.       Прайс принимает душ, смывая остатки дня, долго мается, ходит из кухни в комнату и обратно, перекладывает вещи, даже спускается вниз, чтобы отдать форму в химчистку, а потом, распахнув окно и смотря на то, как огни Уилламета распускаются во всей красоте, все-таки набирает номер:       — Мисс Грант?.. Хлоя Прайс, седьмая парамедиковская. — Язык чуть не продолжил: «Я здесь, чтобы вас спасти». — Простите, что поздно, но мне нужна помощь…       И через полчаса, когда уже почти засыпает, получает сообщение на телефон:       Максин Колфилд,       Портленд.       74, Фессенден Стрит.       +1 503-413-5702