Синдром спасителя

             

      ничего, ничего внутри. ничего, ничего вовне. просыпаешься — грудь горит, просыпаешься — дом в огне. ты пытаешься вновь уснуть, все исправить, не опоздать.       а во сне ты идешь по дну и сгорает вокруг вода.

                           Конечно, она сказала «да». Хлоя думает, что у нее не было других вариантов — если Прайс захочет, то добьется всего; и пусть разговор по телефону вышел коротким, парамедику показалось, что они друг друга поняли.       Это определенно было лучше, чем придумывать оправдания, почему она вдруг полезла в свое прошлое; или думать, что она все-таки драматично одинокая в своей трагедии.       Рейчел бы сказала: «Идеально драматичная». Рейчел вообще любила все драматизировать, особенно по десять раз на дню уходить «навсегда», а потом возвращаться с банкой пива.       Не думать о Рейчел.       Не сейчас.       Конец весны приносит в Портленд теплый ветер, и даже близость Уилламета не мешает наслаждаться погодой в одной футболке, но Хлоя — это ведь Хлоя, да и ни к чему посторонним людям видеть шрамы-царапины-отметины на ее руках, поэтому она почти заставляет себя влезть в кардиган — пусть легкий и тонкий, но все равно ненавистный.       Потому что это там, в команде, всем наплевать.       А другим людям нет; и объяснять каждому, что она не режет себе запястья, не калечит себя нарочно, и, пожалуйста, бога ради, ей не нужен психиатр, — она просто устала.       Это они еще ноги не видели, усмехается Прайс, проводя щеткой по мягким волосам — удивительно, как после стольких литров краски они сохраняют такое состояние?       Не развалились к чертям, она имеет в виду — как и сама Хлоя.       Они встречаются в «Старбаксе» в два, поэтому Хлоя даже почти успевает выспаться перед тем, как собраться, но все равно чувствует потребность в тройной дозе кофеина.       На Коламбия Стрит сегодня непривычно мало людей — так бывает всегда, когда назначаешь встречу в будний день до обеда. Хлоя оставляет свой старенький «Форд Фьюжн» на крытой парковке, щелкает брелком сигнализации и спускается вниз, в основное здание.       Как влюбляются в вещи, так влюбляются в места в кафе — ты видишь столик и хочешь сидеть именно за ним; вот и Хлоя, завидев два кресла с широкими подлокотниками у самого окна, выходящего на парк, сразу же забирается в одно из них.       Мысль о том, как она узнает среди всех Максин Колфилд, ее не волнует ровно до тех пор, пока часы не показывают десять минут третьего.       Именно в этот момент в кофейню влетает небольшой ураган, спотыкается о коврик, почти падает, нелепо машет руками в воздухе, ойкает, и Хлоя сразу понимает: да, это к ней.       Лохматое существо озирается по сторонам в поисках Прайс, прижимает к груди сумку, потертую, выцветшую, сине-желтую, с карманами на ремешках, и мнется с ноги на ногу. Хлоя выжидает с минуту — догадается или нет? — а потом лениво машет ей рукой.       — Вы мисс Прайс?       Хлою дергает.       — Хлоя, — говорит она. — Да сядь ты уже.       Макс оказывается совсем не такой, какой она себе представляла: мятая футболка с бабочкой, серые зауженные джинсы, изношенные кеды и толстовка. Хлоя внимательно рассматривает ее лицо — россыпь веснушек, пушистые ресницы, серо-голубые глаза, волосы, растрепанные до такой степени, что в них можно вить гнезда.       А потом она вспоминает — это обрушивается на нее волной, сдавливает горло и душит чувством вины, не давая сделать вдох.       Двести девятнадцатая комната.       Бен-лесоруб.       Майкл, спасавший жизнь девчонке.       Но ведь никто не выжил?..       — Ты знаешь, кто я? — Это первое, что спрашивает Хлоя, когда Макс садится в кресло, все еще прижимая к груди сумку. — Можешь меня вспомнить?       Макс кивает:       — Сразу узнала. — Показывает на волосы. — По цвету. Синий. Вы спасли меня тогда в здании.       Она наконец откладывает сумку в сторону.       — Я знала, что вы захотите встретиться, — тихо говорит Колфилд, и у Хлои от этой фразы по телу пробегают мурашки. — Когда-нибудь.       Прайс поднимается с места, одергивает рукава светло-серого кардигана и спрашивает:       — Взять тебе кофе?       — Большой латте с карамелью, пожалуйста, — улыбается Макс.       Перед тем, как вернуться, Хлоя забегает в туалет — ополоснуть лицо ледяной водой, чтобы не позволить прошлому взять верх над настоящим. Не потому, что парамедики могут или не могут; просто ей не хочется выглядеть… слабой?       Можно ли винить Макс в том, что из-за нее погибли люди? Если бы она не спасла Макс, не потратила бы драгоценные две минуты на то, чтобы найти кого-то за закрытой дверью, были бы живы Бен, Майкл и остальные?       Она ведь хотела встретиться не за этим.       Никто не знал, что так сложится.       Жалкие оправдания. Это все жалкие оправдания.       А они никому не нужны.       Когда она возвращается, заказ уже стоит на барной стойке — две тяжелые белые чашки, и по кружке Макс медленно-медленно стекают взбитые сливки.       Колфилд молчит, когда Хлоя ставит перед ней чашку, но потом берет трубочку и, осторожно поддевая верхушку, начинает есть карамель.       Кофе Прайс черный, как и ее мысли пару минут назад.       — Хлоя, вы спасли мне жизнь, — говорит Макс, и ее серые глаза блестят. — Спасибо. Я знаю, что тогда погибли почти все…       — Как ты выжила? — обрывает ее Прайс и сразу же ругает сама себя: не выдержала.       — Я упала вслед за вами, — удивленно отвечает Колфилд. — Вы не помните?       Булыжник, который рухнул на то место, где минуту назад лежала Хлоя.       — Так это ты меня оттащила? — догадывается она.       — Угу, — кивает Макс. Ее кофе слишком быстро заканчивается. — Потом меня заперли в машине «скорой», и больше я вас не видела. Хотя знала, что рано или поздно мы свяжемся.       — Еще скажи, что знала зачем, — фыркает Хлоя.       Что-то пугает ее в этой девочке. Что-то не дает расслабиться. Хрупкая и ломкая, словно ей когда-то поломали и неправильно срастили все кости, с резкими движениями, Макс ее настораживает.       Хлоя чувствует легкую силу, исходящую от нее — и очень ясно представляет, как та сворачивает кому-то шею с бесстрастным выражением лица.       И эти волосы, нерасчесанные, взъерошенные, неровно обстриженные — будто она постоянно с ними что-то делает, ест она их, что ли?       Макс внезапно улыбается ей — или своим мыслям — и Хлоя думает, что такая улыбка, вымученно-искусственная, бывает только у тех, кто видел смерть.       Неужели она сама улыбается так же?       Макс словно читает мысли:       — Когда ты постоянно избегаешь смерти, то соглашаешься на все, потому что уже не боишься ее. Вы хотели поговорить об Аркадии?       Хлоя коротко кивает — синяя челка на миг ловит лучи солнца и отражает их.       — Мне было одиннадцать, и все, что я помню — это грохот и темноту, — грустно пожимает плечами Макс, и толстовка съезжает с одного ее плеча, — потом меня нашли.       — Как тебя нашли? — Пальцы Хлои постукивают по чашке.       — У меня был мобильник, такой детский, старый, там была мелодия одна, очень громкая, — путано объясняет Макс. — Я включала ее снова и снова, пока меня не вытащили. А как нашли вас?       — Я была в нескольких километрах от города, когда услышала сирены. Так что мне, по сути, просто повезло. — Хлоя в два глотка допивает остывший кофе.       Пустая чашка ударяется о стол, звук эхом разносится по кофейне; Макс внимательно смотрит на Хлою, будто пытаясь узнать ответ на вопрос, который невозможно задать.       — А другие? Там было еще двое.       — Рейчел была с Нейтаном, они вроде бы переждали в каком-то бункере. — Хлоя хмурится. — Их жизнь не сложилась.       Рейчел потрахалась с Прескоттом, а потом побежала искать ее. Благородство.       — Угу, — снова кивает Макс. — Я слышала о Прескоттах. Карма — великая сила. Знаете, думаю, у меня тоже не сложилась.       — Кто? — Хлоя все еще думает о Рейчел.       — Жизнь, — терпеливо отвечает Макс. — Меня забрали в Сиэтл родственники, я кое-как окончила там школу и в этом году поступила в университет, но мое общежитие разнесло на кусочки. — И снова эта улыбка. — Приходится снимать жилье, пока его восстанавливают. Ну, или ютиться там в комнатах по четверо.       — Не любишь людей? — хмыкает Прайс. — Я тоже.       Макс пожимает плечами и, воспользовавшись паузой, доедает остатки сливок.       — Вы много кого потеряли в Аркадии? — почти шепотом спрашивает она.       — Всех, — глухо отвечает Прайс.       Макс не говорит «мои соболезнования». Она не говорит «мне жаль» или «я тоже».       Она протягивает руку и берет ладонь Хлои в свою, сжимая.       — Но теперь вы спасаете жизни. Это же важно — то, что вы смогли собраться из частей. Кто-то не смог. У меня вот до сих пор не получается, — признается она. — Вижу кошмары по ночам или боюсь, что проснусь — а вокруг все горит и рушится. Представляете, — грустно смеется она, — я сплю с включенным светом.       Хлоя кивает: она хотя бы спит. Прайс не могла уснуть первые несколько ночей.       Они сидят в тишине несколько минут — ладонь в ладонь, боль в боль; и Хлоя впервые за несколько недель чувствует, как из нее уходит тяжесть, тянувшая ко дну; словно кто-то выбросил все камни, что лежали у нее на сердце.       А потом Макс убирает ладонь, в последний раз сжав чужую, и хватается за грязно-сине-желтую сумку.       — Мне нужно идти, Хлоя Прайс. — Макс встает. — Спасибо за кофе. И еще… — Она на секунду запинается. — Пожалуйста, звоните, если что-то… если надо будет поговорить. Потому что мне тоже… нужно. Иногда… С кем-то.       Колфилд вылетает из кофейни быстрее, чем Хлоя успевает ей что-то сказать; но, выйдя на улицу покурить, она видит силуэт Макс, забирающейся в подошедший автобус и садящейся у окна.       Хлоя готова поклясться: Макс тоже смотрит на нее сейчас.                     

* * *

                    Брук поворачивается спиной к Заку и поднимает волосы:       — Слушай, у меня лифчик расстегнулся, можешь поправить?       Зак краснеет.       — Скотт, мы едем на место аварии, а тебя волнует это? — Стеф цокает языком.       — Я не могу оказывать первую помощь в расстегнутом белье! — резонно заявляет Брук. — Ну, ты долго там копаться будешь?       Дрожащими пальцами Зак все-таки справляется с застежкой. Довольная Брук завязывает волосы в пучок, поправляет футболку и, с удивлением оглядывая остальных, произносит:       — Ну что?       Прайс закатывает глаза.       Авария на мосту Хотон началась еще утром, когда две машины столкнулись; кроме одной «скорой», туда никого больше не посылали; но Джастин как в воду глядел — все говорил, что на этом сегодня не кончится.       Они видят несколько перевернутых автобусов, горящие легковушки и сломанные, изогнутые велосипеды. Территория уже огорожена, пожарные работают не покладая рук. Но машин «скорой» пока еще нет, значит, у них совсем нет времени — всех не спасешь, всем не поможешь.       — Давайте быстрее, — подгоняет Прайс. — Быстрее!       Она первая кидается к людям, пока Зак и Энджел раздвигают каталки — сразу две.       Кто-то кричит, пытаясь выбраться из горящей машины, и на него направляют струю воды; булькающий стон — и Хлоя видит судорожные подергивания.       Она бинтует головы, накладывает повязки, помогает уложить на каталки пострадавших; аптечка постоянно бьет ее по спине, натруженные плечи болят и не хотят слушаться.       Через полчаса, когда пожарные сворачиваются и уезжают, наконец прибывает «скорая», и водитель — пожилой мужчина в форме — подбегает к ней.       — Почему так долго? — кричит Прайс. — У нас с десяток пострадавших.       — Так все на вызовах, — пожимает плечами водитель. — Сейчас еще трое подъедут, легче будет.       — Тьфу, — сплевывает Прайс. — То ни одной машины, то сразу четыре.       Она оглядывает место катастрофы: никто так и не оттащил машины, обломки железных балок валяются то тут, то там, мост окончательно перекрыт.       Стеф и Брук вдвоем склонились над женщиной, по очереди делая массаж сердца, но Стеф измеряет пульс и медленно, помогая себе руками, отползает; и Хлоя понимает: не спасли.       Тревор вытаскивает на себе людей — тех, кто остались за автобусом. Чтобы не наступать на все еще почти кипящий асфальт, он застелил участок покрывалами, одолженными у пожарных. Покрывала дымятся, но хотя бы не жгут подошвы; поэтому Тревор прыжками носится между двух лоб в лоб столкнувшихся автобусов, передавая потерпевших «скорой».       Мимо проносится Зак, толкая каталку, Хлоя хватается за другой конец, и вместе они завозят ее в очередную машину, в которой уже сидят другие, не так сильно пострадавшие; захлопывают двери и бьют по ним с силой.       Хлоя забегает обратно в свою машину, где Джастин ставит кому-то капельницу; хватает фиксаторы и уносится — у ее пострадавшего сломаны ребра, а «скорая», как всегда, работает в самом начале места аварии.       — Хлоя?       Прайс оборачивается: Макс стоит перед ней, бледная, как бумага, и ветер треплет ее волосы — все такие же всклокоченные, оборванные, обкусанные; Колфилд зябко кутается все в ту же толстовку, в которой была на их встрече пару дней назад, на ней та же майка и джинсы, будто Макс не переодевается. Она кажется призрачно-невесомой — слишком худая, нескладная, тонкая.       Хлоя — высокая, подтянутая, в огромных ботинках и черной форме, с аптечкой за плечом — в глазах Макс выглядит ангелом.       — Что ты здесь делаешь? — Прайс останавливается всего на мгновение, а потом снова бежит к лежащему мужчине, чтобы помочь.       — Я была в автобусе. — Макс едва успевает за ней.       Хлоя останавливается.       — Что?       — Это мой автобус, — говорит Колфилд, — до университета. — Она показывает пальцем на огромную груду цветного металла. — Всех уже увезли, а я осталась.       — Зачем? — Хлоя накладывает на грудь мужчине тугую повязку, фиксирует, черным маркером пишет время наложения.       — Думала, может…       Ее слова тонут в хлопке — Прайс бьет рукой по огромному гипотермическому пакету и кладет его сверху повязки так, чтобы написанные цифры не смазались.       — Джас, у меня перелом, скажи, чтоб забрали, — произносит она в рацию.       Макс стоит поодаль, все еще прижимая к себе сумку, и наблюдает за ее работой; а потом — Хлоя не может поверить своим глазам — достает фотоаппарат, тот самый, который когда-то был сломан, и фотографирует.       Вспышка.       Щелчок.       Ярость Прайс.       Она хватает Макс за руку и оттаскивает к машинам.       — Ты… Ты…       Макс пожимает плечами.       — Мне тоже важны мгновения, — говорит она.       Хлоя не находит, что сказать.