Синдром спасителя

             

      правота, холодок, контроль — вот осколки твоих костей. ты один, ты разбит, ты ноль. наконец-то вокруг нет стен.       ты и дерево, и кора, и тебя не настигнет зло. и игрок, и его игра, в небе тихо, белым-бело.              понимаешь, что не был прав; небо — сети, а ты — улов.       

                           Все меняет день, когда приходит дождь.       Шаркая ботинками по полу, Хлоя идет в приемный покой — просто чтобы узнать, увидеть, убедиться; но Рейчел уже выписали — или она ушла сама сразу после того, как пришла в себя. Ни «спасибо», ни «привет, Хлоя». Хлое не место в ее новой жизни; кто-то ведь всегда должен страдать сильнее остальных, верно?              С сигаретой за ухом и в изрядно пыльной черной форме парамедик больше походит на жертву теракта, чем на главу бригады; и ее никто не замечает, даже не здороваются. Прайс кивает сама себе: оно и к лучшему.              Чей-то белый халат висит на стуле, и Прайс без зазрения совести одалживает его, накидывая на плечи.              Возмущенный вопль настигает ее уже тогда, когда двери лифта закрываются; Хлоя догадывается посмотреть на бейджик: «Майкл Норт, заведующий отделением интенсивной терапии».              Наверное, это было бы даже смешно; но когда живешь по принципу «Завтра все забудется», что-то внутри тебя перестает гореть — и на месте пылающего огня остается лишь вечно тлеющий огарок.              Прайс не может сейчас находиться в палатах: ее бригада уже поставлена на дежурство, и вызов может прозвучать в любой момент, но ей наплевать. Потому что Хлоя вся состоит из спонтанных желаний, переломных мгновений, обломков метеоритов внутри себя; состоит из тире и точек — только так она умеет посылать сигналы дальше, чем в космос, чтобы он больше не присылал ей испытаний на ее больную чертову голову.              Хотя она выдерживает каждое.              Три точки. Три тире. Три точки.              Кейт Марш лежит в отдаленной, уединенной палате и никак не ожидает увидеть Хлою среди гостей, как и сама Хлоя не ожидает того, что ноги понесут проведать именно ее из всех тех, кого она вытаскивала из лап смерти.              Хлоя не смотрит медицинскую карту — ей это ни к чему, она не врач, да и повод прийти сюда — вовсе не медицинский; поэтому она просто присаживается на край кровати, запахивает халат сильнее, будто пытаясь скрыть пыльную форму, и спрашивает:              — Помнишь меня?              Кейт улыбается уголками губ:              — Седьмой парамедик?              Прайс кивает.              Марш выглядит лучше, намного лучше, чем несколько дней назад, когда Прайс нашла ее; но парамедика сейчас волнует не это.              — Кейт, я пришла, чтобы задать один-единственный вопрос. — Хлоя чуть хмурится. — Постарайся на него ответить. Окей?.. — Кивок в ответ. — Когда ты последний раз видела Нейтана Прескотта?              И тут ее начинает трясти — Хлоя видит, как показатели приборов стремительно повышаются, — но это длится всего несколько секунд, а потом Марш расслабляется, будто кто-то внутри напомнил о том, где она находится. Прайс думает, что так бывает только тогда, когда имя становится подобно внутривенной инъекции, медленно разъедающей изнутри.              Значит, они виделись недавно.              Хлое бы поругать себя за эгоизм и давление, но она не была бы Прайс, если бы не шла тараном в лоб.              — На той вечеринке?              Кейт молча кивает.              — Спасибо, Кейт. — Хлоя неловко поправляет ее одеяло, поднимается, добавляет: «Поправляйся» — и у двери нос к носу сталкивается с Колфилд.              Взгляд скользит по ее затертой на локтях футболке, которую нужно, вообще-то, надевать поверх какого-нибудь модного лонгслива, по ободранным, в дырках, джинсам — плевать, что так сейчас все носят, это делает ее еще более жалкой; а еще Макс мокрая, как бродячий котенок, но она твердо стоит на ногах и уверенно прижимает к себе сумку, в которой, как уже знает Прайс, лежит бесценный кусок пластика.              — Чертов дождь, — говорит Макс в пустоту, и Хлоя видит, что ее зонт, торчащий из сумки, обернут пакетом. — Здравствуйте… Хлоя. — Она делает шаг навстречу.              Прайс здоровается коротким кивком головы, усилием воли заставляет себя прекратить разглядывать Колфилд и задает уже ставший привычным вопрос:              — Что ты здесь…              — Кейт — моя одногруппница, — перебивает ее Макс. — Я пришла ее навестить. Видимо, как и вы.              — Я не…              — Увидимся. — Макс проскальзывает мимо нее в палату, стараясь не задеть, и Хлоя, вздохнув, выходит, но вдруг чувствует, что ее ладони касается чужая и легонько пожимает. Она резко оборачивается — мелькает синяя вспышка волос, — но Макс уже сидит у постели Кейт.              Сама не зная зачем, парамедик задерживается на минуту, чуть прислонившись плечом к стене, наблюдая в небольшую дверную щелку, вслушиваясь в каждое слово. Ей не стыдно, хотя липкое ощущение неправильности поступка паутиной затягивается вокруг ее шеи.              Макс Колфилд сдавленно плачет, держа руку Кейт в своей, и шепчет: «Прости, прости, что не смогла тебя уберечь от этого», и с ее мокрых волос до сих пор крупными каплями падает вода.              Кто-то из них двоих сошел с ума.              Определенно.                     

* * *

                    Дождь меняет все — к вечеру вызовы звучат тут и там, десять бригад парамедиков едва справляются с сотнями аварий; «скорые» проносятся туда-сюда, не выключая сирен.              В машине тепло, на улице — ощутимый, непонятно откуда взявшийся минус, и дыхание облачками пара вырывается изо рта. Сидящая на переднем сидении Хлоя делает новости погромче — аварии в разных районах города превращаются в один сплошной поток воды, сквозь который приходится пробираться.              Погода против них — ветер сносит каталки, мешая работать; дождь застилает глаза; по размягченной земле не проехать их черному полугрузовику, даже несмотря на то, что он на прочных, как у пожарных, шасси.              Прайс и не помнит, когда последний раз работала в таких условиях: устойчиво-теплая погода Портленда редко менялась.              — Будто один из законов природы спятил! — кричит Брук сквозь дождь.              Из шести вызовов за два часа пять были для автомобилистов и один — для девушки-астматика, которой стало плохо на улице. Прайс уже путает, где их работа, а где «скорой» — иногда на место аварии приезжало сразу три машины, а иногда только они.              Вымокшая до нитки, Прайс кутается в плед, делает глоток кипятка — на кофе нет времени — и снова выбегает из машины к трем столкнувшимся автомобилям, один из которых перевернут. Женский голос, умоляющий, плачущий, кричащий, эхом отдается у Прайс в сердце:              — Меня защемило! Защемило!              И тонет в потоках дождя.              — Джас, нам нужны спасатели! — Из-за дождя Прайс не слышит саму себя, поэтому ее крик разносится по всей улице. — Мы не можем вытаскивать! Где чертовы машины?!              — Все заняты. — Энджел появляется из ниоткуда с длинной тонкой трубкой в руке, заляпанной кровью. — Только что интубировал прямо на себе, — гордо заявляет он. — Теперь я могу все!              — Так пусть пришлют из другого района! — Это уже Стеф — майка в крови, перчатки порваны, и она судорожно пытается надеть новые мокрыми руками. — Черт!              — Там вообще все забито, говорят, в Ривер Плэйс что-то замкнуло и начался пожар. — Зак раскрывает каталку.              — Ты же не предлагаешь нам делать это все самим?! — Тревор закидывает в машину пустые капельницы.              — А ты видишь другие варианты?! — злится Брук. — Мы что, не можем вытащить человека?              — У нас нет оборудования, — отрезает Прайс. — Джас, через сколько тут будет скорая?              — Полтора часа, — сразу же отвечает Уильямс. Он, в отличие от них, работает только в машине и на улицу не выходит, чем дико раздражает других. — Уже трижды запрашивал. Только полицию могут прислать. И пожарных одну машину.              — А что, если в результате переворота поврежден топливный бак, есть питание в бортовой сети и будет искра из моторного отсека в результате повреждений? — тараторит Стеф.              — Тогда бак загорится, — сразу же отвечает Зак.              — Хлоя? — Тревор внимательно смотрит на нее. — Ждем или действуем?              Ждем или действуем?       — Джас, запроси еще раз, — говорит Хлоя, но Уильямс в ответ лишь качает головой, мол, уже, но тщетно. — У нас есть какие-нибудь инструменты? Хоть что-то? Отвертки? Плоскогубцы?       Со свистом рассекая воздух, мимо нее проносятся плоскогубцы — огромные, садовые, и Хлоя чудом уворачивается; зато Стеф с легкостью ловит их на лету, вызвав завистливый вздох Тревора. Откуда они взялись у Уильямса, Хлоя знать не хочет, куда больше ее интересует другой вопрос:       — Ты сдурел?! А если бы в голову?!       — Ну так не попали же, — флегматично отвечает Уильямс, возвращаясь к рации, общий канал которой состоит из десятков голосов. — Седьмая, седьмая, нам нужна помощь…       Уильямс — единственный, кому удается оставаться сухим — работает только в пределах машины, за что постоянно зарабатывает взгляды, полные ненависти: сами парамедики вымокли до нитки.       — Доставать будем через багажник. — Хлоя поджимает губы, прокручивает в голове каждый шаг. — Открываем все двери нараспашку, затем откидываем сиденье назад до предела — и вытаскиваем. Думаю, там открытые переломы обеих ног, судя по крови, поэтому — Стеф и Брук, это будет ваша забота; а я, Зак, Трев и Эндж постараемся ее вытащить. Готовьте каталки… Джас, с тебя инфузии.       — Но зачем нам плоскогубцы? — Стеф меняет перчатки.       Хлоя внимательно смотрит на нее:       — Отдай их дяде Тревору, металл детям не игрушка. Дядя знает, что с ними делать… Ты ведь знаешь?! — рявкает она на Смита.       Тот кивает.       — Прекрасно, потому что если ты мне соврал — я перекушу ими твою шею, — мрачно говорит Прайс. — Поехали.       Они бегут под дождем, намокая еще сильнее, и вода течет по их одежде, которую уже не спасают никакие влагоотталкивающие свойства и обработки. Хлоя с мокрыми, откинутыми назад волосами, полностью открывающими лицо, кажется немного сумасшедшей.       — Открываем двери!       — Мэм, мы вас вытащим, — говорит Энджел.       — Думаешь, она тебя слышит? Она ж без сознания, — фыркает Тревор, дергая за ручки. — Заблокировано. Придется выбивать и открывать вручную.       — Идиот, просто просунь руку и нажми кнопку рядом с рулем, она разблокирует двери, — шипит Брук.       Раздается щелчок.       — Чудеса техники, да?       — Иди ты, — беззлобно отвечает Трев.       Хлоя распахивает багажник; волна облегчения накрывает ее с головой: он пуст, и полка, граничащая с задними сиденьями, снимается — из нее получатся отличные «санки» для пострадавшей.       Машину моментально начинает заливать дождем, но Хлоя настолько привыкла к воде, что перестала обращать на это внимание.       Раздается скрежет, затем мат, еще мат и еще. Прайс вглядывается — Тревор и Зак пытаются откинуть сиденье назад; громкий треск — и оно падает почти целиком. Энджел сразу же подкладывает под него несколько деревяшек, чтобы сохранить диагональное положение.       — Ты была права, тут переломы. — Руки Тревора в крови. — У нее только колени защемлены, я сейчас попытаюсь сломать панель, чтобы вытащить их. Эндж, зайди с другого конца, нужно как-то убрать руль…       Грохот.       Хруст.       Скрежет.       Хлоя теряется в этих звуках, пока Стеф не сообщает:       — Хлоя, мы готовы!       — А мы нет, — кричит Зак. — Чертов пластик, не зацепиться…       — Дай сюда. — Брук выхватывает у него плоскогубцы и со всей силы ударяет по панели. Та жалобно всхлипывает, покрывается сеткой трещин и отваливается серой крошкой.       Руль Брук просто вышибает ногой.       — Я пытался сделать все аккуратно! — оправдывается Зак.       — Ты бы еще больше церемонился, она же без сознания, какая ей разница, громим мы ее тачку или нет? — накидывается на него Энджел. — Спасибо, Брук. Хлоя, мы готовы. Вытаскиваем.       Хлоя осторожно поддевает женщину за подмышки, предварительно убедившись, что плечи не повреждены, и тянет на себя. Зак и Тревор поддерживают ее спину, Энджел — колени; десять минут аккуратных движений — и женщина скатывается по полочке багажника аккурат на каталку.       Стеф и Брук фиксируют ноги и руки, чтобы та не шевелилась, прощупывают пульс, выдают «жива» и тащат каталку к машине.       Выжатая до предела Прайс заползает на сидение в надежде отключиться хотя бы на пару минут, когда прямо над ухом раздается голос Джастина:       — Через двадцать минут будет машина скорой!..                     

* * *

                    Все меняет дождь.       Крупные капли не прекращают бить по крыше гаража, и Хлое кажется, что она уже может считать собственный пульс по его ударам.       Тук. Тук. Тук.       Хлоя благодарит кого-то на небесах за то, что сегодня в ночь дежурят только четные машины, и участь быть ангелами-спасителями обошла их бригаду стороной.       Они все устали — Брук едва держится на ногах, Стеф вливает в себя четвертую кружку кофе, Зак и Тревор уткнулись в телефоны; Хлоя ждет двадцати двух ноль-ноль, чтобы сказать им, что все свободны.       Все, о чем она мечтает, — прийти домой, лечь в кровать и уснуть.       Грязная форма сменяется джинсами и толстовкой с огромным капюшоном, в кармане которой торчат сигареты, армейские ботинки — дешевыми, промокаемыми кедами; но это все лучше, чем серо-черный, испачканный кровью и грязью костюм.       Хлоя собирает форму и у других — по ее подсчетам, у каждого должен быть еще один комплект (на руки выдается всегда три), — относит их в общую прачечную и вешает на корзину номерок с черной цифрой «семь».       Часы показывают без пяти десять, когда в ее кармане звонит разряженный телефон, и Хлоя поначалу удивляется, как он еще не выключился.       Макс.       Прайс сбрасывает звонок — возможно, Колфилд ошиблась, зачем звонить человеку, которого не знаешь, в десять вечера, — но девчонка оказывается настырной, и на шестой раз Хлоя раздраженно говорит «алло».       — Хлоя, — шелестит в трубке.       У нее такой голос, будто каждое слово рассыпается на тысячу льдинок.       — Колфилд? — Прайс держит телефон одним плечом: ее руки закрывают смену, упаковывают остатки вещей, ставят подписи на специальных бланках. — Что-то случилось или соскучилась?       — Я хотела встретиться, — доносится из трубки после минутной паузы.       Хлоя выплевывает колпачок от ручки, что сжимала зубами.       — Десять вечера, — говорит она, ставя последнюю подпись. — Мне жаль, Максин, но я немного не в духе, чтобы куда-то тащиться. Давай потом, ок?       Хлоя бросает трубку, машет рукой: «Все, мы закончили, все свободны» — и выходит на улицу, чувствуя запах свободы и мокрого асфальта.       Дождь все еще не перестает бить по ней, но Хлое это нравится — ощущение законченности, правильности, легкости дыхания.       Она откидывает капюшон и подставляет лицо дождю.       Синие волосы намокают за мгновение; вода затекает за шиворот, течет по шее, по груди, Хлоя чувствует, как насквозь промокают ее ноги, но все это уходит, отступает на задний план, потому что Прайс стоит так долго, что время перестает существовать.       Есть только она и дождь.