Синдром спасителя

                           

      у меня внутри город, а в городе никого.       ложатся мурашками тропы ушедших прочь.       в разрушенной церкви кровью разлит кагор,       в остывшей кофейне по чашкам струится ночь.       у каждого дома здесь трещины на стене;       все чаще и чаще разломы идут крестом.       я жгла этот город, но пеплом кружился снег       и каждое имя лепилось в огромный ком.

                                  У Макс Колфилд в сутках нет минут и часов, у нее вообще нет времени, только мгновения, которые могут длиться столько, сколько она сама захочет; и никто не знает, как она это делает.       Потому что Макс Колфилд ненавидит время больше всего на свете.       Оно делает ее одежду выцветшей, волосы — спутанными, ресницы — светлыми; оно заставляет книжные листы желтеть, цветные карандаши — теряться и ломаться, телефон — постоянно зависать. Время дарит ей бонусом царапины и синяки, что болят долго-долго, делает ее музыку старой и безвкусной для других, сокращает список контактов в телефоне и людей в жизни.       Время делится на до Аркадии и после: до — секунды, минуты, часы; после — бесконечная полоса препятствий с возможностью остановиться в то мгновение, которое она сама выберет, щелкнуть полароидом — и долго-долго всматриваться в фотографию, каждый раз возвращаясь сердцем обратно в тот момент, когда был сделан снимок.       У Макс Колфилд полузаброшенный, требующий ремонта дом — одноэтажное строение с четырьмя окнами и огромным садом, за которым она не умеет ухаживать, оттого там только трава кое-где растет, и дом кажется совсем отчужденным, лишним; но стоит только туда зайти, как фотокарточки и большие красивые плакаты, прикрывающие щели в стенах, бросятся в глаза цветными красками, а разрисованный пузатый чайник заставит улыбнуться, так же как и ярко-красные салфетки, разбросанные по столешнице. Макс не водит сюда гостей; раньше сюда ходила Кейт, но теперь она надолго в больнице и вряд ли мечтает о том, чтобы вернуться сюда.       Этот дом никому не нужен — Макс нашла его по объявлению со сдачей почти задаром, лишь бы избавиться от полуперекошенного строения; но Колфилд, любящей одиночество и влюбившейся в резную скамейку у ступеней внутрь, он подошел идеально.       Куда лучше, чем ютиться в одной комнате с Даной и ее подругами.       Она бы всю жизнь так и прожила — вот здесь, в этом доме со скошенной зеленой крышей, где все такое ветхое и отшельническое, как и она сама внутри; и Макс почему-то думает, что, возможно, стоит поговорить с хозяевами, да только таких денег у нее никогда не будет.       Макс Колфилд ведет дневник — редко, но метко пишет заметки и записи о своей жизни, в одной или двух строчках, а иногда и в десяти страницах умещая то, что у нее внутри, вклеивает фотографии, рисует узоры на полях и пишет слова из песен, что звучат в ее голове.       У Макс есть тысяча тайн — и еще одна, самая страшная и бьющая под дых, заставляющая смеяться и плакать одновременно.       Она никогда, никому, ни за что не расскажет, что сжимает в своем дрожащем кулачке все время мира.                     

* * *

                    Сначала это было даже весело — ты просто поднимаешь руку, хмуришь брови — и вот царапины на твоей ноге исчезают, синяки заживают или учитель не вызывает тебя к доске, потому что ты вовремя отпрашиваешься из класса; когда тебе десять, все кажется проще и надежнее, чудеса легко принимаются на веру.       Макс понадобилось (не) упасть с качелей раз семь, прежде чем она сообразила, что теперь может.       Конечно, в это никто не поверит, подсказывало ей сердечко; а еще чудеса на то и чудеса, чтобы оставаться в тайне; поэтому Макс частенько запиралась в комнате и творила, творила, творила.       Больше всего ей нравилось, что можно переснять снимок со старого отцовского полароида, не тратя кассету. Если кадр выходил неудачным, она просто возвращалась на несколько секунд назад.       В тот момент, когда ее палец еще не нажал на кнопку.       Когда она еще не осознала, что каждое действие имеет последствие.       Но она никогда бы в жизни не подумала, что последствие заберет у нее все: дом, семью, надежду.       Она ведь была просто глупым ребенком, верящим в чудеса.       Она не хотела рушить город.       И убивать всех этих людей.       Она просто хотела отмотать чуть-чуть назад, чтобы посмотреть на двух целующихся в уголке девчонок, у одной из которых были волосы цвета золота, а у второй — яркая татуировка на всю руку.       Но почему-то именно это действие вызвало катастрофу.       Торнадо, унесший жизни всех, кто был тогда в городке.       И поломавший судьбы тех, кто сумел выжить.       Тогда Макс Колфилд, глядя на сломанный фотоаппарат в своих руках, затерявшиеся в обломках кассеты и фотографии, сжала кулачки и сказала себе больше никогда не использовать это.       Она сдалась ровно через восемь лет.                     

* * *

                    Макс хорошо помнит тот день, когда рухнуло крыло университета — потому что вечером этого же дня она получила незачет по проекту, не закрыла табель, не справилась с дополнительными заданиями, оказалась в кабинете у ректора; череда неприятностей сопровождала ее с самого утра: разбитое зеркало, сорвавшиеся фотографии, заклинившая дверца шкафа.       Она не успела понять, чтобы остановить это.       Рука взметнулась сама по себе, и давно забытое чувство давления внутри головы взорвалось десятками лопнувших капилляров.       У нее просто не получилось сдержать то, что жило внутри нее восемь чертовых лет; сила, что мощнее ее раз в двадцать, ставшая ее меткой, проклятием, наваждением, закованная в цепи и помещенная в сундук, все-таки вырвалась наружу.       Из-за такого пустяка.       Макс не понимала, очень долгое время не понимала, почему именно тогда; а потом осознание пришло само собой: что-то в этой силе захотело ее спасти. Может, поэтому она оказалась тогда в своей комнате в шкафу, когда скрипучая дверца, все равно заклинившая, спасла ее от осколков стены и потолка; может быть, сила захотела, чтобы она осталась в университете.       Но факт остается фактом.       Последствие.       Макс нервно смеется и думает: хорошо, что не город, не тысяча триста с чем-то человек, а только часть университета, из двух зол меньшее всегда лучше.       Макс Колфилд носит в сердце ответственность за смерть людей, которых она даже не знала.       И за жизнь еще одного человека, которого очень хочет узнать поближе.       Потому что, черт возьми, последствие всегда будет оберегать Хлою Прайс.                     

* * *

                    Макс просыпается с чувством пустоты в груди ровно раз в неделю — это всегда суббота, четыре часа утра, и она знает почему — именно в это время на небе появляются первые всполохи, а где-то там, на море, образуется торнадо.       Это наказание.       Напоминание.       О последствиях.       Но в эту субботу она не ложится, словно зная, что рано или поздно ее телефон зазвонит, и Хлоя Прайс позовет ее к себе, и Макс, гонимая чувством вины, ответственности и глупой надежды на всепрощение, побежит к ней.       Она раскладывает новые фотокарточки, словно пасьянс; на них люди, больница, парк; но ни одной фотографии Хлои, и Макс ругает себя за это — как так можно, ни разу не достать и не щелкнуть, да если бы она могла…       Но она не может.       Все, что делает Макс, — запирает в себе эту силу, держит ее в ладонях, сдерживает вспышки, рвущиеся из-под ребер наружу; пока она может это контролировать, пока она не стала подтвержденной отправной точкой конца света — она будет стараться изо всех сил.       Не бывает игр с огнем.       Макс почему-то думает, что ей бы очень хотелось поговорить с той, у кого волосы цвета солнца.       За окном сияют звезды, когда на телефон наконец приходит точка.       Макс Колфилд думает, что Хлоя Прайс очень сильная.                     

* * *

                    К тому времени, как Макс стучится в квартиру Хлои на двенадцатом этаже, Прайс потихоньку приходит в себя, ругаясь и отсылая СМС-ки, что точка была ошибкой, и вообще, не надо приезжать, все ок, все отлично, бесконечный поток ненужных слов, поэтому Макс просто набирает ее номер и спрашивает адрес, пытаясь прервать вибрации телефона.       Хлоя встречает ее в оранжевом пледе и нелепой пижаме, которая больше ее раз в десять; а еще на ногах у Хлои армейские ботинки, а в зубах — зажженная сигарета; и Макс думает, что, наверное, даже она сама не выглядит так хреново, как Прайс.       — Я же сказала, чтобы ты не приезжала, — цедит она, но все-таки отодвигается.       — Это было до того, как вы продиктовали адрес, — парирует Макс, чихнув. — У вас такой странный лифт… он такой… старый. — Колфилд пытается подобрать нужные слова. — Никогда не думала, что встречу такие.       Хлоя молча смотрит на Макс, пытаясь переварить ее слова.       — Старый лифт? — непонимающе переспрашивает она. — Ты что, на грузовом, что ли, ехала? С решеткой?       — А есть другой?       Хлоя закатывает глаза.       — Да, четыре штуки.       Колфилд ведет плечами и сразу же задает следующий вопрос:       — А почему у вас нет света?       — Потому что я не оплатила электричество, — бурчит Хлоя, отправляясь на кухню. Там на столе стоит огромный пожарный фонарь, прожектором освещающий большое пространство. — У меня не было на это времени.       — Есть интернет-оплата… — заикается Макс, но взгляд Прайс даже в темноте способен заставить замолчать.       Колфилд сама проходит за ней, садится на стул у подоконника и сразу же впивается взглядом в Уилламет.       — Боже мой, как же прекрасно, — шепчет она.       Хлоя хмыкает: первое время она тоже не могла оторвать взгляда от открывающегося вида из окон, а потом работа закрутила ее с головой, и стало как-то безразлично.       — Я принесла чай. — Макс достает из сумки термос. — Индийский. Будете?       Прайс забирается с ногами на стул, скидывает ботинки и кивает; Макс достает чашку — белую с большими нарисованными пуговицами — и откручивает верхушку термоса, превращая ту в еще одну кружку.       Чай у Макс странный, как и она сама: в нем пряности смешиваются с перцем и густым молоком, но он горячий и приятный, и пчелы внутри Хлои потихоньку отступают, забираются обратно в свой улей, оставляя ее в покое.       Это так странно.       Они сидят на кухне и в свете фонаря пьют нелепый чай; молчат, как старые знакомые; и Макс все не может отвести глаз от искрящихся волн на реке, а потом — от глаз Прайс, в темноте кажущихся такого же цвета, что и вода.       Если бы Джастин был жив, думает Хлоя, то он бы порадовался, что у нее есть кто-то, с кем можно сидеть до рассвета.       Джастин.       Сердце сжимается до боли, и ее распухшая изнутри грудная клетка противно ноет, словно мысли могут царапаться.       — Хотите поговорить о мистере Уильямсе? — спрашивает Макс, словно почувствовав.       — Я не знаю, — глухо отвечает Прайс, щелкая зажигалкой. — Я бы сказала «нет», но он все еще…       — Внутри, — подсказывает Макс. — Он все еще внутри вас. Я скажу глупость, но я представляла всегда, что внутри болит от того, что ушедший человек выскребает для себя пространство где-то в груди. И пока он там не уляжется, не устроится, не расположится, как ему удобно — будет болеть.       Хлоя уже хочет сказать «действительно, глупость», но вместо этого просто кивает.       — Ты много кого потеряла?       Больше тысячи человек, думает Макс, отворачиваясь от окна.       — Да. — Две буквы крошатся стеклом на пыльный пол кухни. — Очень много.       — Знаешь, — говорит Хлоя, — однажды мы с Джастином решили, что будет круто пойти в зоопарк вместо практики в пожарном депо…       Когда Хлоя заканчивает говорить, за окном просыпаются первые лучи солнца; но Макс опускает жалюзи, чтобы сохранить атмосферу доверия, и тонкие полоски света падают на ее кожу, позволяя рассмотреть мельчайшие детали: россыпь веснушек или маленький шрам на щеке.       А потом Колфилд подходит к Прайс и обнимает со спины так, словно они знакомы много десятилетий; словно прошли одну на двоих войну; словно потеряли одних и тех же людей и встретили одни и те же радости. Так обнимают тогда, когда в мире не остается слов; и воспаленная, искусанная пчелами Хлоя чувствует, как кто-то гладит, залечивая, ее ранки изнутри; и она как-то совсем не по-взрослому доверчиво откидывает голову назад, закрывая глаза.       Макс всем сердцем мечтает, чтобы хотя бы одной душе в этом мире стало легче.       — То, что мы встретились, — шепчет она одними губами, вдыхая запах волос Хлои, — это какое-то чудо.       Но чудеса должны оставаться в тайне.