Синдром спасителя

             

отравленный воздух прожигает дыхательные пути — пахнет гарью, весной, потерянными людьми, и запомни: никогда больше не моли никого о любви — сами придут и дадут, как Воланд тебе говорил. просто выдохни, осмотрись, рассвет мажет красным по голубому — пора, дорогая, пора, соберись. прерывай кому.

                                  Утром Макс исчезает. Растворяется. Пропадает.       Но оставляет Хлое напоминание о себе — запах хлорки, от которого просыпается Прайс, и ментола, повисшего в воздухе тяжелым облаком.       Макс забирает песчинки на полу, комки пыли по углам, мертвых насекомых на подоконнике; забирает грязную посуду и налет на плите, неоплаченные счета за электричество; забирает всю грязь, оставляя после себя порядок — чашки развешаны на крючки, тарелки поставлены на сушилку, стиральная машина тихонько гудит, достирывая очередную порцию одежды — первая уже сушится на специальных тонких веревках.       Хлоя наудачу щелкает выключателем.       Во всей квартире включается свет.       Хлоя ненавидит эту девчонку так же сильно, как хочет обнять и потрепать по голове; но на эмоции у нее не остается времени — только душ, чистая форма и поездка до работы.       До дневной смены, плавно перетекающей в ночную, остается всего час.                     

* * *

                    В ее отделении больницы десять бригад парамедиков, работающих в три смены*, и в каждой из них есть кто-то, кто знает Прайс; поэтому она долго принимает фальшивые соболезнования, прежде чем добирается до черной машины с цифрой «семь».       Стеф лениво жует жвачку, качая ногой в воздухе; остальных пока не видно.       — Босс сказал передать тебе, что попозже даст нового водителя, — говорит она, и это ее «нового водителя» заставляет внутренности Хлои скрутиться. — Мне так жа…       — Заткнись, — бросает ей Прайс. — Не могу больше слышать эту херню.       Стеф примирительно поднимает руки.       — Прости.       Хлоя молча наблюдает за тем, как рядом паркуются «шестерка» и «восьмерка»; огромные двери распахиваются, и один за другим парамедики пожимают друг другу руки, довольно обсуждая что-то: их смена только что кончилась. Стрелка часов уверенно ползет к трем дня.       Прайс обменивается новостями с их боссом — тот сетует на количество наркоманов и душевнобольных, жалуется на давление и возносит руки к небу, когда речь заходит о центральном районе.       — Лучше избавься сразу от этих вызовов, — хохочет он, — не бери рацию. Там одни бандиты устроили перестрелку, так мы чуть сами не приняли в этих боях участие. Зато за братков своих они переживали, как ни за кого и никогда, даже пытались нам кортеж устроить.       Хлоя кивает, дежурно улыбаясь.       Когда становится ровно три, ее резкий командный голос пронзает бетонные стены гаража:       — Седьмая, становись на перекличку.       Заложив сигарету за ухо, Прайс держит в руках папку и ручку — воплощение строгости порядка и праведности помощи.       Пять имен, думает Хлоя, пять имен, не шесть, как обычно; но на смену чувству тоски приходит беспокойство: надо найти кого-то, кто будет работать сегодня в машине и заодно развозить их.       — Я поведу. — Эндж вызывается сам, поднимая руку.       Хлоя благодарно смотрит на него.       Рация шипит и трещит, а затем, синхронно с электронным табло, на котором появляется номер машины, и громкоговорителем, давно уже работающим только наполовину, раздается первый вызов.       — Мы сегодня с тройкой и десяткой, — говорит Хлоя, опуская папку в специальный ящик и ставя подпись. — Думаю, тройка первыми поедут.       И правда — на табло ярко-красным цветом светится цифра «три».       Пока машина отъезжает, Прайс заканчивает с бумажной работой: в уже опущенной папке результаты явки по времени и состояние здоровья команды; в бланке, что она подписывает — принятие ответственности; последний листок прикрепляется к стопке таких же — отчет по машине, который должен был сдать Джастин.       Хлоя прислоняется к столбу и щелкает зажигалкой, демонстративно игнорируя табличку «не курить». Она давно смекнула, что если повернуться к камере спиной и держать сигарету поближе к урне, то на записях потом никто ничего не увидит; а батарейки из датчика дыма они с Джасом вытащили еще года полтора назад.       У нее нет времени на скорбь, но есть силы на то, чтобы искать в каждом предмете крохи воспоминаний, собирая их, словно в компьютерной игре, и в конце концов получить победный памятный щит-значок, мол, и тут было, и здесь, и вот так тоже…       Хлоя трясет головой. Что угодно, только бы не думать так.       Надо будет рассказать Макс про батарейки, скользит в ее голове мысль, она будет смеяться.       — Кофе? — Брук подает ей высокий стакан, и Хлоя вздрагивает от неожиданности.       — Спасибо.       Кофе на вкус как вода с молоком; Брук сама выглядит какой-то недоделанно-недоочеловеченной: изломанная острыми углами выпирающих костей, в грязной майке с нелепыми вырезами до талии и высоким, идеально ровным хвостом без единой торчащей волосинки, Скотт похожа на человека, который спасает чужие автомобили, а не жизни.       — Все ок? — спрашивает Прайс. — Ты выглядишь изнуренной.       Брук отмахивается:       — Я провела ночь не дома, — подмигивает она. — Мой отец… — Парамедик хочет договорить, но запинается и быстро закрывается в себе. — Короче, долгая история. Все ок, — повторяет она. — Пойду помогу Джас… Энджелу с загрузкой.       Хлоя не хочет уточнять, что за загрузка; просто собирает еще одну крупицу воспоминаний, тушит сигарету о стоящую прямо под знаком урну — кажется, ее притащил сюда кто-то из третьей — и возвращается к машине как раз в тот момент, когда на экране возникает цифра «три».       — Пожар в церкви Святого Патрика, — трещит рация, — повторяю: пожар в церкви…       — Приняли. — Энджел запрыгивает в машину и пристегивается. — Поехали, братья мои, спасем же горящую обитель добра и блага…       — Фу, как неприлично, — поджимает губы Стеф, наблюдая, как Тревор захлопывает дверцу. Машина трогается с места. — Нельзя так о…       Энджел включает сирены, заглушая ее гневную тираду.                     

* * *

                    От Больницы Провиденс, где находится их отделение, до Католической церкви Святого Патрика ехать чуть больше двадцати минут; с мигалками и сиренами — десять, но Хлоя все равно не понимает, почему вызвали именно с их больницы, а не с Центральной, ведь там тоже есть отделение — правда, всего с четырьмя машинами.       Вслух она этого не спрашивает, просто молча смотрит в окно, наблюдая, как за стеклом проносятся высокие дома из стекла и стали — US-30 проходит через весь центр.       Рядом с ней Зак и Тревор синхронно перешнуровывают тяжелые ботинки; Брук роется по карманам своей формы, достает ножик — самый нестерильный предмет, который только может быть — и играет им, вызывая раздражение сидящей справа Стеф.       — На кой черт тебе нож?       — Я вскрываю им все пластиковые контейнеры, — отвечает Брук. — А ты зубами раздираешь их на части, что ли?       Стеф обиженно засовывает себе в карман рукав для измерения давления, туда же отправляется ключ для кислородных баллонов.       С водительского сиденья доносится голос Энджела:       — Дым валит столбом, готовьте маски!       Зак раздает всем одноразовые респираторы; Хлоя вешает его на шею, но пока не надевает; Брук завязывает волосы в пучок и закалывает шпилькой. Тревор и Стеф синхронно поднимаются к шкафчикам наверху кабины и достают оттуда перчатки.       Пробка на Девятнадцатой Авеню расступается перед ними, как вода перед Моисеем — поток машин превращает две линии в три, создавая им дополнительную дорогу, но в конце они упираются в ограждение — там, на Савьер стрит, регулируемый перекресток огорожен желтым забором.       И когда только успели поставить?       К их приезду пожарные уже успевают потушить основную часть большого трехэтажного здания, и сейчас в небо поднимаются остаточные клубы черного дыма, в основном — от купола, в котором огонь все еще полыхает; и Хлоя совсем теряет нить времени — от начала вызова до их приезда прошло минут десять, когда только успели все…       А потом она видит.       Четыре машины парамедиков центральной больницы уже тут — как, впрочем, и «скорые» областной.       — Каталки, носилки, защита… — командует Прайс, первой спрыгивая из машины.       Им навстречу идет человек в полицейской форме; кивком головы здоровается и говорит:       — Сержант Лоттер, это мой участок. Внутри люди, центральные двери заблокированы, эвакуируем через окна и задний вход, но…       — В смысле — центральные двери заблокированы? — Брук пытается перекричать свист ветра, шум воды пожарных и само пламя.       — Не могу знать, мэм. — Мужчина поправляет рацию. — Вполне возможно, литые замки расплавились от температуры…       — Какой бред, — фыркает Брук. — Выбить?       — Там вверху свод и массивные карнизы, если выбить двери, то все рухнет. — За сержанта неожиданно отвечает Стеф.       — А ты откуда знаешь, святоша? — Скотт вздергивает бровь.       — Тихо. — Прайс с трудом сдерживается от того, чтобы закатить глаза. — Что мы должны делать? — вновь обращается она к сержанту.       Тот открывает рот, но изнутри здания вдруг раздается нечеловеческий крик, полный боли и ужаса, перекрывающий все звуки вокруг; и алый купол, все еще объятый пламенем, со стоящим высоким резным крестом, раскалывается надвое и падает вниз.       На мгновение мир погружается в полную тишину.       Остатки купола раскалываются о крышу, почти полностью ее проламывая; кирпичная кладка крошится, словно песочное печенье, но выдерживает — и стены остаются целыми; только окна — резные иконные витражи — опадают тысячей мелких осколков.       Стальной крест вонзается в асфальт в десяти метрах от машины парамедиков, держит форму еще несколько секунд, а потом разваливается на металлические обломки.       Хлоя теряет способность говорить.       — Внутрь! Через проемы! — доносятся голоса спасателей.       Прайс скидывает оцепенение первой, расталкивает опешившую от такого зрелища бригаду, отвешивает подзатыльник Брук, пытающейся пошутить о том, что после такого им остается только уверовать, и кричит, чтобы все шли работать.       — Одна группа — одни носилки! Один внутри — один снаружи! Брук и я, Стеф и Зак, Трев и Эндж! Быстрее, там могут быть живые!       — Защиту надеть! — рявкает она еще раз.       Брук закидывает на плечо складные носилки, и, сгибаясь под тяжестью аптечки, они вдвоем бегут, пробираясь по камням, к проемам в стенах, которые были когда-то окнами.       Хлоя залезает первой, опережая бригаду «скорой», дежурящей у выходов, готовой принять пациентов.       Церковь кажется огромным мешком, наполненным кровью и едва слышными стонами: больше никто не кричит; везет, если на звук есть силы. Хлое кажется, что нет ни единого камня, не окропленного кровью. В метре от нее идет Эндж — Прайс слышит, как звенят ключи на его форме, и этот звон кажется ей таким родным.       — Господи, помоги, — слышит она его голос.       Они переступают через расщепленное камнями тело; пробираются вглубь — Хлоя уже привыкла, что «горячие точки» всегда достаются им, — и потихоньку, шаг за шагом, достигают середины.       Вместо купола-крыши сейчас зияет огромная дыра, лестницы наверх не видно, но она, наверное, и не была так нужна: посреди мозаичного пола, проткнутое католическим крестом с распятым Христом, лежит тело священника.       Энджел крестится.       — Я пойду направо, ты — налево, — вновь командует Прайс. — Увидишь живых — зови.       Чем сильнее они удаляются от выхода, тем тише становится; хотя Хлоя знает: это иллюзия, самообман, и если она сейчас глубоко вдохнет, то звуки накроют ее с головой.       Кроме камней и догорающих обломков, она не встречает ничего, поэтому возвращается обратно — и сразу же слышит голос Энджа из рации на плече:       — Хлоя… Ты должна это увидеть.       Прайс раздвигает руками остатки штор — и как только уцелели? — и сразу за ними наступает в лужу крови.       Второй раз за сегодня она теряет способность мыслить.       Здесь было собрание — или служба, — потому что верхняя деревянная ложа была полностью заполнена людьми, как и пространство внизу. В результате пожара началась паника, давка, и второй этаж проломился, погребая под собой всех, кто остался снизу.       Реки крови, текущие по расколотым мозаикам пола, просачиваются сквозь щели и стекают куда-то вниз.       Хлоя пытается сдержать рвотный позыв.       — Есть кто живой? — Энджел приходит в себя первым. — У тех, кто был сверху, есть хоть какой-то шанс выжить.       Расколотые черепа; раскрошенные кости; переломанные позвонки. Хлоя осторожно ступает между тел, пытаясь найти хоть кого-то живого.       И находит.       Одного, двоих, троих, еще нескольких — оглушенные, с поломанными конечностями, но живые люди тянут к ней руки, и Хлоя, безустанно повторяя: «Прайс, седьмая парамедиковская, я здесь, чтобы спасти», пытается помочь всем и сразу.       Они вызывают подкрепление — сначала в дверях показываются Брук и Трев, затем другие, чьих имен Хлоя не знает, и зал потихоньку наполняется людьми.       Хлоя бинтует, накладывает повязки, ставит уколы, прикладывает кислородные маски, укладывает на носилки и транспортирует; работает на износ, на автомате, отключив разум. Люди — не люди для нее больше, а система, которая нуждается в определенной последовательности действий. Для утешения у нее есть Брук и Стеф, они там смогут поговорить; Хлоя здесь не для разговоров.       — Прайс, седьмая парамедиковская, я здесь, чтобы помочь. Сэр, вы можете пошевелить рукой?       Кто-то сильно врезается в нее сзади, Хлоя не удерживается на ногах и падает, больно ударяясь коленом о скользкий пол. Она пытается встать, но в глазах резко темнеет, и ее снова тянет в сторону.       — Хлоя? — Голос Энджела доносится до нее сквозь пелену. — Ты в порядке?.. О господи, Хлоя, уходи, уходи оттуда!       Очередная волна криков накрывает Прайс с головой, мешая сосредоточиться.       Она почти видит, как кусок архитрава, оставшегося без колонны, падает на нее сверху, и чудом откатывается, пачкаясь в грязи и крови.       Начинается паника — встают даже те, кто раньше встать не мог, слышится хруст костей, жалобно стонут погребенные заживо люди, моля о помощи.       Прайс втаптывают в пол, проходятся по ней ногами, и она съеживается, пытаясь сохранить кости целыми; во рту поселяется вкус крови, она умудряется даже разбить губы. Она слышит едва уловимый треск — обычно так выламываются суставы, — и все ее тело пронзает острая боль.       Массовая истерия быстро заканчивается с приходом полиции — здесь, в церкви, все это кажется скорее фильмом ужасов, чем операцией по спасению.       Кашляя и сплевывая кровь, Хлоя с трудом встает на колени. Руки, порезанные осколками мозаичных плит и мелкими острыми камнями, взрываются болью.       — Эндж! — Она почти теряет сознание от боли. — На помощь!..       Рядом оказывается Зак, умудрившийся в этой суматохе сохранить свою форму почти чистой. С легкостью тяжелоатлета он поднимает Хлою на руки.       — Держись, Прайс, сейчас я отнесу тебя в машину.       — Мои руки… — Хлоя пытается ими пошевелить, но ничего не чувствует. — И там люди…       — Подождут, — отрезает Эндж, появившийся за ее плечом. — Зачем ты туда полезла, я не понимаю… Без спасателей, без страховки, вот о чем ты думала?..       Боль захватывает тело Хлои, не давая возможности ответить. Она слабо шевелит губами, пытаясь сказать, что там еще есть кому можно помочь; краем глаза улавливает движение медиков и спасателей и — наверное, это бред? — серую потертую джинсовку; а потом весь мир для нее погружается во тьму.