Синдром спасителя

                           

      всё, что я выводил по тетрадям твоим — сотри, будет лучше забыть и до нового чувства выждать.       если ты мой Нерон, значит, сердце — горящий Рим, если я твой Иисус, значит, ты отречёшься трижды.

                                  — Умирать сюда приеду! — кричит Прайс, со всей силы ударяя босой ногой по железному столу с инструментами. — Какого хрена?!       Ее, полностью пришедшую в себя, доставляют в центральную больницу, осторожно, словно она стеклянная, переодевают в больничную одежду и кладут на кровать, фиксируя руки.       Хлоя, ненавидящая ограничения в свободе, сопротивляется так рьяно, что дважды роняет на пол портативный рентгеновский аппарат. Находящийся рядом Энджел проводит широкой ладонью по светлым волосам и флегматично поднимает тяжелую металлическую конструкцию обратно.       — Мисс Прайс, это просто рентген, — пытается уговорить ее молодой доктор в очках с толстыми линзами. — Постарайтесь не шевелиться хотя бы минуту — и мы все сделаем. Ну что вы как ребенок, ей-богу, дети так себя не ведут…       — Дети не спасают в день десятки жизней, — вспыхивает Прайс. — Просто намажьте их чем-нибудь и отправьте меня обратно!       — А если там перелом? — уточняет врач.       — Нет там перелома, вот, смотрите! — Она пытается пошевелить пальцами, но выходит плохо — в некоторых местах, где кожа содрана до мяса, они снова начинают кровоточить. — То, что я их не чувствую, не значит, что там перелом!       — Вы очень оптимистичны, мисс Прайс, — кивает доктор. — Ваш настрой бы в онкологию! А сейчас замрите и не двигайтесь…       — Засуньте себе свой рентген в…       — Хлоя!!! — Это уже Энджел не выдерживает.       — У меня нет переломов!       — Ты потеряла сознание на руках Зака!       — Это от стресса!       — У тебя такой стресс каждый день!       — Нет, не каждый!       — Каждый!       — Нет, не…       — Готово, — довольно сообщает доктор, нажимая на кнопку «печать». — У меня есть снимок ваших рук. Спасибо, мистер Линн. Мисс Прайс, через пару минут я смогу сказать, что у вас с руками.       — Да пошли вы, — устало взмахивает волосами Прайс.       — Хлоя, нельзя так разговаривать с врачом! — возмущается Энджел.       — Ничего-ничего, — быстро отвечает доктор. — Я привык к буйным пациентам.       Он скрывается за дверью раньше, чем до него доносится Хлоино «Это я-то буйный пациент?!»       — Бесит, — коротко говорит она, отворачиваясь. — Вся ситуация бесит. Я здесь застряла надолго, помяни мое слово, Эндж. А пока я тут торчу, вам дадут нового водителя и еще кого-нибудь, или вообще опять распихают по чужим бригадам. Что за дерьмо вообще происходит последние несколько дней…       Энджел пожимает плечами и усаживается на стоящий рядом стул.       В палате, куда поместили Хлою, светло и просторно, а на белоснежном подоконнике в красивых стеклянных шарах стоят суккуленты — это выглядит очень эффектно и притягивает к себе внимание. Прайс узнает эониум и аптению и думает, что неплохо бы и у себя дома такие поставить — может, хотя бы они смогут выжить в ее условиях?       — Хлоя, ты слишком… — Энджел заминается. — Слишком много уделяешь времени работе.       Прайс переводит взгляд со светло-салатовой, в полоску, стены на него.       — Тебе нужны люди, Хлоя.       — К черту людей.       Она только сейчас может рассмотреть Энджела более детально, чем обычно: высокий и жилистый, с копной светлых волос и голубыми глазами, Линн и правда напоминает ангела; даже россыпь веснушек-родинок по всему лицу не мешает ему сохранять этот облик. Он уже переоделся в гражданскую одежду — под белым халатом посетителя скрывается черная футболка с длинными рукавами, прямые джинсы и мягкие туфли. Хлоя думает, что Эндж выглядит сильно младше своих лет, но надежнее и устойчивее, чем она сама.       И Хлоя понимает, что, в принципе, она ничего и не знает-то о людях, с которыми работает. Да, десяти сухих файлов в досье достаточно для того, чтобы понять, что все они заслужили быть в команде, но она даже не задумывалась никогда, например, какого цвета волосы у Стеф или что обозначает татуировка у Тревора на запястье.       — Какого цвета волосы Стеф? — спрашивает она, глядя в потолок.       — Рыжие, — отвечает Энджел. — Почему ты спрашиваешь?       — А что означает татуха Тревора? — не унимается Хлоя.       — Кажется, это дата рождения его парня.       — У него есть парень?       Энджел молча смотрит на нее.       — Да, Хлоя, у него есть парень. Они познакомились в колледже.       Прайс закатывает глаза.       — Откуда ты все это знаешь?       — Э-э-э, — Линн растерянно разводит руками, — ну, я с ними разговаривал.       — Ты с ними разговаривал? — Хлоя поднимает бровь. — Странно, я вроде их босс, а, оказывается, нихрена о них не знаю.       — Это неудивительно. — Энджел пожимает плечами. — Ты почти все время в работе, тебе не до этого. Приходишь раньше всех, уходишь позже всех. Все документы тоже ты делаешь.       Хлоя прикусывает сухую губу: для нее все слова пусты, потому что не приносят ничего, кроме сотрясания воздуха. Она ничего не сделала для Джастина. Она ничего не сделала для команды. Все, что происходит, — только ее вина. Словно обуза для всех.       — Знаю, о чем ты думаешь, — говорит Линн. — Что ты всегда делаешь слишком мало или не делаешь ничего вообще, но это не так. Без тебя мы бы не справились, ты это знаешь. Никто не обязан быть сильным, Хлоя. Даже ты.       Прайс грустно усмехается:       — Ты меня не знаешь.       Линн качает головой:       — Я не знаю, чем ты увлекаешься или какие фильмы смотришь перед сном, но я помню, как за тебя цеплялась девушка, когда наши службы только-только приехали. Я был тогда стажером у спасательной бригады, мне было восемнадцать — и я совсем не боялся смерти, поэтому полез впереди всех и увидел там тебя.       

Восемь лет назад

      — Мам? — Хлоя прижимает телефон к уху. — Он уже свалил?.. Отлично, я скоро буду.       В старом пикапе играет The Cranberries — и Хлоя делает музыку громче, чтобы заглушить барабанящий по машине дождь. Серпантин, проходящий между лесов, потихоньку ведет ее вниз, к побережью; и вдали, как только сквозь деревья появляется просвет, Хлоя видит верхушку маяка, мрачным силуэтом выделяющуюся среди мокрой листвы.       Дворники работают на полную, но не справляются, и ей приходится сбавить скорость, чтобы не попасть в аварию; и раскаты грома, раздающиеся то справа, то слева от нее, заставляют шестнадцатилетнюю Хлою вздрагивать каждый раз.       Но она ни за что не признается, что ей страшно.       Громкость выкручена до предела, пальцы с обкусанными ногтями нервно подносят сигарету к губам, но в последний момент Хлоя передумывает — открыть окно будет не самой лучшей ее идеей.       Старенький телефон вновь вибрирует, сигналя о входящем. Рейчел ищет ее — это седьмой пропущенный звонок за последние полчаса; но Хлоя продолжает игнорировать. Может быть, чувство опасности на дороге заставляет ее не отвлекаться на телефон; может быть, обида — она поехала в Портленд без Эмбер, в последний момент променявшей Хлою на вечеринку у Прескоттов.       А ведь у них должно было быть свидание, злится Прайс.       Молния ударяет еще раз — дерево в нескольких метрах от нее загорается, и Хлоя вскрикивает и хватается за телефон.       — Ну давай же, мам, возьми трубку…       Абонент недоступен; занято; абонент вне зоны действия; опять занято. Все по кругу. Это после Хлоя узнает, что звонила тогда сорок два раза, а пока она просто нажимает «повтор», «повтор», «повтор». Пытается позвонить Рейчел — но и ее телефон тоже отключен, или, может, из-за погоды сеть не работает; Хлоя пытается заверить себя, что все будет хорошо, а руки сами тянутся к сигарете.       С ужасным треском замолкает радио, теряя волну и обрывая последнюю связь с миром — Хлоя в одиночестве едет по дороге, словно отрезанная от реальности. Раскаты грома продолжают заставлять ее шумно выдыхать, пальцы до побелевших костяшек впиваются в изношенную отделку руля.       Это случается, когда до Аркадии Бэй остается меньше получаса пути вдоль побережья; мокрая дорога не позволяет развить скорость больше шестидесяти, и автомобиль Хлои еле плетется, но, наверное, именно это позволяет ей увидеть то, что после будет являться ей в кошмарах.       Старый маяк на скале, у которого она провела большую часть своей жизни, с которым связаны дорогие воспоминания, на который они забирались вместе с Рейчел и целовались до опухших губ — старый маяк падает, погребая под собой скамейку. Будто сдаваясь первым, он становится эпицентром торнадо — большого и черного, похожего на стаю мух, медленно двигающихся по кругу.       Хлоя останавливает машину, не в силах отвести глаз от медленно разрушающейся скалы; а потом ее словно бьют под дых — и она заводит мотор, нажимая на педаль газа с удвоенной силой.       Но все равно опаздывает.       Самые страшные двадцать минут дороги в ее жизни, пустота на радиоволнах, щемящее чувство в душе, отключенные телефоны и рой пчел в низу живота.       «Пан Эстейтс» разносит самым последним, будто смеясь над теми, кто смог пережить торнадо у самого берега; огромные обломки, бетонные плиты, куски стен — торнадо не щадит ничего, разрывая на части миллиарды долларов, разнося их по всей Аркадии.       Дорогу перекрывают поломанные деревья, и дальше, до дома, Хлоя двигается пешком — это занимает слишком много времени, которого у нее нет. В одной руке держа телефон, прижимая капюшон толстовки к голове, Хлоя пытается пробраться сквозь острые, мокрые ветки.       Но выбирается она только к руинам.       От ее города не остается ни-че-го, ни одного здания, ни одного дома, только обломки, развалины и пыль.       Дождь не щадит никого — его капли становятся кислотой, выедающей внутренности Хлои, когда она пытается определить, где в этих серо-красных фрагментах раньше был ее дом.       — Хлоя! — окликает ее знакомый голос.       Рейчел. Мокрая, с волосами-сосульками, разбитым носом, вся в царапинах, но такая живая Рейчел кидается в ее объятия.       — Боже, где ты была, я всюду тебя искала!       Она плачет — или просто капли дождя попадают ей в глаза и стекают, словно слезы, — и утыкается ледяным носом в шею Хлои, оставляя алые кровоподтеки.       — Есть кто живой? — кричит Прайс. И жалобно, почти всхлипывая, сорванным голосом добавляет: — Мама?..       Может быть, она ее услышит.       Хлоя надеется на это еще три часа — ровно через столько прибывают спасатели; и все три часа они с Рейчел боятся даже сдвинуться с места, вцепившись друг в друга. Несколько бригад — в том числе и парамедиков — сразу отправляются к побережью, прочесывают береговую линию, и, когда на Хлою, дрожащую от холода, накидывают серый плед, она слышит детский плач.       Ребенок с фотоаппаратом и огромными испуганными глазами смотрит на нее; и Прайс узнает в этой девочке соседку по улице, одинокую, забитую и прозванную чудилом. Пластик сломан — безвозвратно, не поможет даже изолента; она плачет еще сильнее — растрепанные каштановые волосы лезут в лицо; но, едва взглянув в глаза Хлое, замолкает.       Прайс пытается улыбнуться, но вместо этого на ее лице получается гримаса ужаса.       А потом Хлоя слышит радостное:       — Нейтан!       И выпускает Рейчел из объятий.       

Настоящее время

      Хлоя выныривает из воспоминаний, когда ей начинают вправлять вывихнутые пальцы; Энджел не произносит ни слова, пока Прайс ойкает каждый раз, когда сустав с хрустом становится на место. Ей наносят мазь — тепло рук доктора чувствуется даже через перчатки — и велят посидеть так еще сорок минут, а потом снова оставляют наедине с Линном.       — Итак, — тихо говорит она. — Ты увидел меня первым. Я тебя не помню, Эндж. Вряд ли я вообще помню кого-то, кроме тех, кто выжил.       — Это нормально, — пожимает плечами парамедик. — Восемь лет прошло. Было бы странно, если бы ты помнила. Но ты держалась тогда молодцом, — улыбается он и грустно добавляет: — И после… тоже.       После, вспоминает Прайс. После всего, что было, когда их отвезли в какой-то дом, в котором они прожили ровно сутки; выделили одежду, отправили в душ, накормили и начали спрашивать, есть ли у кого-то родственники и кому можно позвонить. Прескотта забрали вместе с Рейчел, а Хлоя так и осталась в том доме — уже позже она узнала, что это был какой-то церковный приют, что-то вроде убежища для пострадавших от катастроф.       Через несколько дней на опознании тел она снова увидела Нейтана и Рейчел, но держалась стороной, а девчонки нигде не было, она про нее вообще и думать забыла. Потом начался колледж, академия, общежитие, первые подработки и практики — и все завертелось, закрутилось снова, оставляя прошлое далеко позади, напоминая только кошмарами и парой до сих пор не заживших шрамов.       — Хлоя, ты опять утонула в воспоминаниях? — смеется Энджел.       — Эндж, мне нужны документы в архиве, — внезапно, будто очнувшись от долгого сна, говорит Хлоя. — Государство же следит за такими, как мы? У кого-то есть записи, кто из выживших чем занимался и куда был отправлен?       Линн раздумывает пару минут, а потом кивает:       — Да, думаю, да, где-то точно есть такие документы, у опеки уж точно. Можем поднять, если надо, у меня там друг работает.       — Как быстро?       — За пару дней постараюсь все выяснить. Вас там было-то всего четверо. Не трудно найти.       Прайс вздыхает. Время — определенно не ее друг.                     

* * *

                    Хлоя выходит из больницы через три часа, прижимая к себе перебинтованные вспухшие руки, напоминающие ей культи, и шаркающей, нетвердой походкой направляется на бульвар в надежде поймать такси.       Энджел идет рядом, пытаясь ее отвлечь, но голова Хлои занята другим.       Почему за все те дни, что она работает с этими людьми, она никогда не обращала внимания даже просто на их внешность?       Взять, к примеру, Тревора. Она роется в памяти, выуживает образ — смуглый, невысокий, с растрепанными каштановыми волосами, постоянно строчащий кому-то СМС-ки. Или Стеф: рыжие волосы, спрятанные под шапку, острые черты лица, излишняя деловитость, служащая поводом для перепалок с ненавидящей формальности Брук. От Брук ее мысль перескакивает на Зака — белокожий шатен под два метра ростом, с накачанными мышцами и рваным шрамом на ключице. Она бы никогда не сказала, что Зак умеет краснеть; быть может, это Брук на него так действует?..       Мысли скачут и разбегаются, подмечая детали; фотографическая память Хлои дает ей определенное преимущество.       — Я бы проводил тебя, но, вижу, тебя уже ждут. — Энджел вновь выдергивает ее из мыслей.       — Что? Кто?       На секунду ей кажется, что он про Джастина.       На секунду.       А потом она видит серую джинсовку, и все мысли теряют свою значимость.       Макс улыбается ей, как умеют улыбаться только дети — искренне-радостно, и ее ярко-желтый сарафан взметается на ветру, обнажая худые коленки с синяками.       — Колфилд, — выдыхает Хлоя, салютуя забинтованной культей. — Зацени, что у меня!       Макс срывается с места и крепко-крепко обхватывает Хлою за талию, неловко прижимаясь и вдыхая больничный запах. Ошарашенная таким поступком Хлоя улыбается и как-то нелепо шутит, но слова гаснут в растрепанных волосах.       Колфилд такая маленькая — ее макушка едва достает Хлое до плеч; и Прайс почему-то находит это слишком милым.       Настолько милым, что не задается вопросом, как Макс Колфилд оказалась у ее больницы.                     

* * *

                    — Господи, Колфилд, ты чертова извращенка! — Хлоя смеется. — Пить кофе через трубочку, боже, кто вообще мог до этого додуматься?!       Макс обиженно надувается.       Они сидят на широкой кровати Хлои: Макс, одолжившая у Прайс футболку и домашние штаны, и Хлоя — все еще в уличной одежде, на подстеленном под нее коврике, потому что они обе пока еще не придумали, как переодеть парамедика так, чтобы Колфилд не сгорела со стыда, помогая. Прайс мечтает о душе, но помалкивает, потому что это будет еще более неловко, чем помощь с одеждой или туалетом.       Но кофе через трубочку!..       — Ладно, валяй!       Макс подносит зеленый пластик к губам Хлои, и та, осторожно обхватив его губами, делает глоток; Колфилд ловит момент, когда кофе соприкасается с губами парамедика, и жалеет, что ее сумка осталась в коридоре.       Она убирает чашку слишком рано, и крошечная капля стекает по подбородку Хлои вниз.       Секунда — и Макс ловит ее подушечкой указательного пальца и сует в рот.       Хлоя вскидывает бровь.       Колфилд густо краснеет.       — Простите…       — Слушай, Макс, ты и после первой брачной ночи будешь мне выкать? — спрашивает Хлоя.       — После… что? — Макс зажимает рот ладошкой и краснеет еще больше, становясь похожей на спелую помидорку. — Нет!!! Просто ты… вы… старше… И я не могу сейчас!       — А после ночи сможешь? — Хлоя закусывает губу и улыбается.       И пока Макс возмущенно пытается подобрать нужный ответ, Прайс смеется так громко, как не смеялась очень давно, машет забинтованными руками, падает на спину — и все никак не может успокоиться.       Потому что все, что происходит вокруг нее — просто смешно. И эта нелепая, хрупкая, но такая уверенная в себе девчонка — тоже смешная, только вот Хлое не смеяться хочется, а плакать, рыдать, глядя на нее, и раздирать на себе кожу ногтями; потому что в Макс до сих пор есть что-то, что заставляет ее нечеловечески дрожать и подкашиваться, кренясь; будто бы это Колфилд делает ее слабой, а не наоборот; будто бы Колфилд спасает жизни, а не она; и Хлое так хочется обломать эти ее острые углы, уничтожить броневые шипы, заглянуть в серебро глаз и узнать, что там внутри.       Но Хлоя не может.       Потому что эта девчонка — растрепанная, с огромными мешками под глазами, с тощей, нескладной фигурой и какими-то тайнами внутри себя — эта девчонка заставляет ее сейчас просто существовать.       И это странное осознание — понимание, что кто-то все-таки может оказаться рядом с такой, как Прайс, — делает ее лучше.       Прайс просто боится себе признаться, что Макс может исчезнуть.       Как можно бояться потерять человека, которого в сумме знаешь меньше сорока восьми часов?..       Колфилд терпеливо ждет, пока Хлоя успокоится в своем внутреннем монологе и наружном смехе, а потом поднимает указательный палец и со всей серьезностью произносит:       — Я придумала, как вас искупать.       — Ну?       — Я посажу вас в ванну!       — Там вода прозрачная, — ехидно подмечает Прайс.       — Я залью все пеной, чтобы спрятать там вас, а пока вы будете наслаждаться водичкой, я разбинтую руки — как раз вам будет можно снять повязки. Я чертов гений! — Макс сдувает прядки с лица.       Хлоя машет забинтованной рукой, мол, делай, что хочешь, только запихни меня в воду, и Колфилд уносится в ванную.       Прайс откидывается на подушки и, ни о чем не думая, смотрит в потолок.       …Когда Макс наконец зовет ее, Хлоя почти спит, но все же открывает глаза и лениво поднимается, чтобы поплестись в ванную.       — Я сейчас помогу вам снять все это, хотя это будет проблематично… — говорит Макс, нахмурившись. — У вас есть еще комплекты формы? — Получив в ответ кивок, Макс тянется к лежащим на полке ножницам. — Тогда я разрежу. Окей?       — А белье? — усмехается Прайс.       — Я не буду смотреть!       — Ну-ну, — смеется Хлоя. — Ладно, давай. Этот огромный слой пены выглядит достаточно внушительно, чтобы ты не покусилась на мои прелести.       — Я вовсе не…       Хлоя закатывает глаза.       — Режь уже.       Ножницы с трудом режут прочную ткань парамедиковской формы — Хлое не во что было переодеться после больничной рубашки, — и на пол сыпятся комки грязи пополам с кровью. Раздается треск, шелест, пыхтение — и Хлоя чувствует, как одежда падает на пол.       Повисает тишина.       — Хлоя… — едва слышно говорит Макс. — Я должна кое в чем признаться… Я еще никогда никого не раздевала.       — Это не больно, — улыбается Прайс. — Попробуй. Разрешаю потренироваться на себе.       У Макс дрожат руки, когда она расстегивает крючки на черном лифе Хлои, а потом она пальцами поддевает резинку хлопковых трусов и тянет их вниз.       Она не закрывает глаза.       Хлоя не говорит ничего.       В полнейшей тишине Макс делает шаг назад и отворачивается.       Раздается плеск воды, блаженный стон, и Колфилд, повинуясь внутреннему порыву, резко разворачивается.       Прайс сидит, опустив руки по обе стороны ванной, чуть согнув одну белоснежную ногу в колене, вторую — полностью выпрямив, и пена закрывает ее грудь ровно на миллиметр выше дозволенного.       Макс выдыхает.       — Схожу за… за…       — Салфетками, — подсказывает ей Хлоя.       — Да. Салфетки.       — И полотенце.       — И полотенце.       — Макс, о чем ты думаешь?       — Полотенце.       — Оно и видно. — Хлоя устраивается поудобнее. — Давай. Разбинтовывай. Я готова.       — Вам хоть больничный дали? — бурчит Колфилд, усаживаясь на колени рядом с Хлоей и бережно разрезая первый узелок.       — Линн меня подменит до конца недели, — кивает Прайс. — Так что формально да. На целых пять дней.       Макс молча разматывает бинт, не прерывая возникшую между ними тишину. Грязно-белая марля в пятнах крови от разбитых пальцев потихоньку становится все тоньше и тоньше, обнажая кожу. Макс боится, что увидит там кровавое месиво, но, вопреки ее ожиданиям, под бинтами оказываются просто глубокие ссадины и порезы, требующие постоянной обработки и специальных пластырей.       — Пошевелите.       Макс завороженно смотрит, как Хлоя хмурит брови и очень осторожно, но уверенно приподнимает каждый палец.       — Я сейчас отпущу вашу ладонь, хорошо? Может быть больно. Мне нужно разбинтовать вторую.       Хлоя пожимает плечами — ее глаза закрыты, и она выглядит абстрагировавшейся от реальности.       Макс приподнимается, стараясь не тревожить и не задеть другие части тела Хлои, но ванна оказывается слишком высокой, чтобы Колфилд дотянулась до второй руки.       — Чуть приподнимите руку на меня, хорошо?       Хлоя послушно выполняет команду; Макс упирается одной рукой о скользкий бортик, а второй поддевает ножницами бинт.       — Вот так… Отлично… Сейчас, я только разрежу узелок… Ох…       Ножницы выскальзывают из ее рук и падают в воду, Макс пытается их подхватить, но мышцу левой руки предательски сводит, и она выгибается, повернув голову.       И оказывается лицом к лицу с Хлоей.       Требуется мгновение, чтобы их губы соприкоснулись, и еще секунда, чтобы они обе поняли, что происходит; и Макс чувствует стыдливую волну жара, охватившую ее, когда Прайс от удивления пытается сделать вдох, раскрывая губы чуть сильнее.       Но на то, чтобы отстраниться, Макс нужна вечность.       — Мать твою, Колфилд… — начинает произносить Хлоя.       — О боже, простите… Черт… Я…       — Колфилд…       — Я не хотела… То есть я… Я не специально…       — Колфилд…       — Простите, простите, простите…       — Колфилд! — рявкает Прайс. — Подожди меня в комнате.       — Но как вы…       — Я справлюсь.       И когда за Макс закрывается дверь, Хлоя с головой уходит под воду, наплевав на боль в каждом суставе.       Меньше всего на свете она хочет выходить из ванной.       Меньше всего на свете она хочет, чтобы в нее влюблялась восемнадцатилетняя странная девчонка.       Меньше всего на свете она сама хочет влюбляться.       Потому что сейчас самое неподходящее для этого время.