Синдром спасителя

                    

      как ритм внутри тебя замыкает круг,       так из меня твои прорастают корни,       не разорвать — по силе равны клейму.       каждая строчка рвется из ребер воем.       к боли всегда привыкаешь по чьей-то воле,       а отвыкать приходится       одному.

                           Иногда Макс Колфилд думает, что будет, если она вдруг умрет.              Исчезнет ли что-то вместе с ней? Уйдет ли куда-нибудь ее способность? Или она только для нее? Что-то вроде избранности, одной из миллиарда, единичного случая.              И что тогда станет со временем?              Она вообще может умереть?              Время для Макс Колфилд течет не так, как для других — оно всегда рядом с ней; подними руку, разожми ладонь, сосредоточься на мгновение, в которое хочешь вернуться — и вот уже пространство вокруг сжимается, трещит и рвется, образуя новую картину.              В детстве было проще — не было страха. Не было последствий. Были только качели, с которых можно упасть, фотографии, которые можно переснять, и люди, от которых можно спрятаться.              Но что-то меняется, когда звонит Хлоя и назначает встречу, потому что в тот момент Колфилд больше всего хочет очнуться от кошмара, в котором живет.              Хоть руки себе отсекай, ей-богу.              Настойчивой Прайс сложно отказать, а Макс все еще хранит в себе остатки любопытства, поэтому ее тихое, но уверенное «Когда?» не становится неожиданностью.              Рядом с Хлоей время для Макс не такое. Оно легкое, невесомое, его нельзя потрогать или сжать в кулак, на него нельзя накричать, с ним невозможно спорить — это все просто становится ненужным, потому что время рядом с Хлоей совершенно не похоже на собственное время Макс; и что-то внутри нее подсказывает — будто рисуя пальцами на песке, — что Хлоя Прайс знает ответы на все вопросы.              Нужно их только правильно задать.              Но если Хлоя Прайс умрет, то спрашивать будет некого, говорит себе Макс, вскидывая руку.              Именно поэтому она отматывает снова и снова, перебирая все варианты, разрушая лодочные сарайчики на другом берегу континента, оставляя за собой пепел и труху; отматывает до взрывов в голове, до хлещущей из носа крови; отматывает, чтобы просмотреть ту вероятность, где Хлоя Прайс не умирает под завалами, и остаться в другом измерении, поломав свою реальность; и жидким металлом капает с плиты некогда цветной пузатый чайник.              Поэтому Макс сейчас сидит на кровати, и губы ее горят огнем, словно она окунула их в горячее молоко с медом — больно, но сладко; и чувство это колет тонкой иголкой, жжет ее изнутри, потому что это вообще не то, в чем можно признаться себе.              Только не сейчас. Только не сейчас. Пожалуйста. Не тогда, когда она одним движением руки разрушает все вокруг.              Просто признайся себе, Макс Колфилд.              Тебе не нужны эти чертовы ответы.              Тебе нужна Хлоя Прайс.              

* * *

             Когда Хлоя появляется в дверях комнаты, с кончиков ее пальцев на пол падают капли воды вперемешку с кровью; но она стоит на ногах уверенно, не шатаясь, только иногда прикусывает губу от боли. Мокрые волосы собраны в полотенце, второе — более длинное — обернуто вокруг груди.              Макс предпочитает не спрашивать, как Хлоя справилась со всем этим сама, но дрожащие руки выдают парамедика с головой.              — Я устала, — говорит она, опираясь плечом о дверной косяк. — Пожалуйста, Макс.              Колфилд понимает без слов — встает с кровати, подходит к шкафу, достает чистую футболку и помогает Хлое просунуть туда руки. Оба полотенца падают на пол, но сейчас Прайс на это наплевать — она забирается в кровать, кое-как натягивает на себя одеяло и закрывает глаза, позволяя влажному пятну от мокрых волос расползтись по подушке.              Макс, готовящаяся к неловкому разговору, прокручивая сотни вариантов в голове, растерявшись, садится рядом с ней, разглядывая усталое лицо Хлои. Даже в полудреме или сне оно выглядит сосредоточенным и напряженным, словно в любой момент Прайс может подорваться и унестись работать.              «Она когда-нибудь расслабляется?» — думает Макс, оглядывая длинные черные ресницы, острые высокие скулы и тонкие губы.              Теперь она знает, какие они на вкус.              — Ты пялишься, — бурчит Хлоя сквозь сон.              — Мне терять нечего, — отвечает Макс, улыбнувшись.              Но Хлоя ее уже не слышит: уставший организм наконец сдается, и она проваливается в сон.              Макс остается в тишине.              Будто ничего и не было.              От скуки Макс начинает разглядывать комнату — она уже бывала здесь, когда прибирала в прошлый раз, но не нашла времени обратить внимания на детали: несколько фотографий на стене, стол с разным барахлом — Колфилд различает переполненную пепельницу, ноутбук, стоящий на принтере, цепочку армейского жетона, черный ежедневник с вложенной в него ручкой и деревянную, простенькую шкатулку на замке, совершенно не подходящую по стилю Хлое.              Кроме шкафа, стола, кровати и длинного зеркала в комнате больше ничего нет — минимализм или нежелание обустраивать свое жилище преследуют Прайс не первый год; а может, она просто надеется, что съедет отсюда куда-то ближе к работе и подальше от города.        Макс очень тихо поднимается с кровати и подходит к фотографиям.       Хлоя с дипломом выпускника колледжа спасателей; Хлоя, обнимающаяся со своей командой; Хлоя, танцующая с какой-то девушкой в баре; радостная Хлоя; Хлоя, курящая на чьем-то балконе и смотрящая вдаль; Хлоя и какой-то юноша показывают средний палец в камеру, и следом, рядом — они же чокаются бутылками и смеются.       Макс никогда не видела Хлою такой. Прайс с фотографий легкая, беззаботная, улыбающаяся; Прайс, спящая на кровати, — переломанная, вывернутая, замкнутая.       Время вокруг нее расходится кругами по воде, когда Макс берет в руки черный толстый ежедневник — руки действуют отдельно от нее — и подносит его к окну, где алым догорает закат.       Фотографии, записи с работы, телефонные номера; кривой почерк Хлои трудно разобрать, и Макс уже было сдается и решает вернуть блокнот на полку, как из него выпадает старый, когда-то скомканный, а теперь сложенный пополам тетрадный листок с красной полосой полей.       …и мам,       знай, что я ищу тебя до сих пор.       Как только мы встретимся, я отдам тебе этот листок, чтобы ты знала, что я не прекращала искать. Тебя и Дэвида. Я все еще не теряю надежду. Очень тебя люблю.       Твоя дочь Хлоя.       Макс проводит пальцами по выцветшим буквам и чувствует, как по ее щекам текут слезы.       — Прости, — шепчет она, — прости, что я сделала это. Прости.       Когда Макс убирает ежедневник на место, комната погружается во тьму. Колфилд бродит по комнатам, умывается ледяной водой, хватается за тряпку на кухне и протирает стол, а потом возвращается к кровати Хлои и ложится на самый краешек, стараясь не задеть ее руки.       Макс тоже устала — не за день или за час, нет; ей кажется, будто она живет уставшей, словно всегда тащит мешки с камнями на своих хрупких плечах и забывает их снять; вот только вместо камней — чувство вины, имена погибших и сгустки времени.       Но сейчас ей нужно помочь Хлое обработать руки.       Вот только она немножечко, совсем чуть-чуть поспит.       Макс и сама не понимает, как получается так, что она прижимается к Хлое во сне — наверное, они обе неосознанно потянулись к теплу тел друг друга, потому что когда Макс внезапно просыпается среди ночи, то обнаруживает, что ее голова лежит на мягком плече Хлои, обнимающей ее одной рукой. Макс такая хрупкая и маленькая, что легко помещается в объятия Прайс, даже поджимает под себя ноги, как она любит.       От Хлои пахнет вишней — вишневый шампунь, вишневая пена для ванны, даже мыло с этим запахом; и Макс, снова засыпая, думает, что вишня с медом и молоком — это очень вкусно.       Прайс спит без снов — мягко и крепко, и во сне ее лицо разглаживается, исчезает морщинка между бровей, расслабляются постоянно напряженные плечи, и даже волны боли, укачивающие ее, отступают.       Наверное, это первый раз за последние несколько лет, когда они обе высыпаются; их не беспокоят даже плоские солнечные лучики, пробивающиеся сквозь неплотно задернутые жалюзи.       Хлоя просыпается первой — волосы Макс, за ночь превратившиеся в мини-торнадо на голове, лезут Прайс в нос, и та чихает; Колфилд смешно подпрыгивает, резко распахивает глаза и, словно все еще во сне, крепко прижимает к себе Хлою, утыкаясь носом той в подмышку.       Ни одна из них ни о чем не думает.              

* * *

             Макс бережно заклеивает пластырем последний порез, обводит подушечкой большого пальца выпирающую косточку, перебинтовывает костяшки эластичным бинтом и фиксирует специальными застежками. Теперь Хлоя может почти свободно двигать рукой.       Прайс сидит на высоком стуле, закинув босые ноги на подоконник, и пьет кофе из голубой пузатой кружки в крупный белый горох. Заботу Макс она воспринимает как что-то само собой разумеющееся, только шипит, когда та поливает перекисью свежие ранки. Хлоя чувствует удовлетворение: в одиночку она бы наложила повязки кое-как, а о пластыре и подавно забыла бы; так что Колфилд, по сути, ее бесплатная служба первой помощи.       Пока Хлоя думает о том, как удержать чашку плохо слушающимися пальцами, Макс достает полароид.       Щелчок, вспышка — и вот она трясет медленно проявляющимся снимком в воздухе. Прайс недовольно поджимает губы, но не поворачивается: слишком умиротворенной и расслабленной она себя чувствует, даже чтобы просто о чем-то поговорить.       Даже чтобы ответить себе на вопрос, почему она не выгнала Макс с самого утра, позволила той принять душ, воспользоваться вишневым шампунем, одеться в ее футболку и приготовить яичницу.       Наверное, все дело в яичнице.       Ветер над Уилламетом треплет волосы Хлои. Макс осторожно становится рядом с ней, держа полароид наготове — солнце вот-вот скроется за тучами, и она сможет поймать еще несколько удачных кадров, нещадно пользуясь терпением парамедика.       Хлоя впивается в чашку пальцами, чуть вздрагивает от острой боли в них и тихо говорит, словно надеясь, что ее все-таки не услышат:       — Вчера в ванной…       И не заканчивает.       Колфилд пахнет вишней.       Ее вишней.       И этот сладкий запах сбивает Хлою с толку, не дает поймать мысль; а что, если это просто случайность и сейчас они обе просто чувствуют себя неловко? И что делать, если наоборот?       Хлоя все еще напоминает себе про сорок восемь часов, которые знакома с Колфилд. Слишком быстро. Все это развивается слишком быстро, а время вокруг них форсирует события еще сильнее. Не бывает так, думает Прайс, чтобы ты встретил человека — и вот уже…       Уже что?       Когда твоя работа — спасать жизни, рискуя своей, то все становится неважным. Тебя просто не могут ждать дома. Ты не можешь нести ответственность за кого-то, кроме чужих людей. Нельзя уходить, прощаясь каждый раз так, будто не вернешься; и нельзя после этого возвращаться — Хлоя уяснила это на собственном опыте, когда отношения стали грязной, старой тряпкой после всех этих навсегда-прощай-вернулась.       Это не та работа, на которой можно позволить себе что-то кроме отношений по выходным, и не та жизнь, чтобы позволять себе отношения вообще.       А Макс ну никак не похожа на ту, которую устроит хотя бы первый вариант; хотя Хлоя чувствует, что у них одинаковые ситуации.       Вот только Колфилд может рисковать, а она — нет.       Это все потому, что Прайс слишком зацикливается на работе. Да, решает Хлоя, смотря на волны, это все из-за работы. Я не могу быть мягкой именно из-за нее.       Вовсе не из-за неудачного опыта в прошлом. Нет. Только работа. И все.       — Я представляла свой первый поцелуй не так. — Макс просто не может не улыбнуться, потому что Хлоя выглядит растерянной. Будто она сказала то, что никто не ожидал от нее услышать. Поэтому Колфилд окончательно добивает ее, добавляя: — Но этот тоже сойдет.       — В смысле — сойдет? — ощетинивается Прайс. — Колфилд, я не…       — Не собиралась меня целовать? — кивает Макс. — Я поняла. Да. Знай, что я тоже. Тоже не собиралась, — неловко уточняет она.       — Мы что, теперь на «ты»? — Прайс думает, что для одного утра слишком много новостей.       — Формально мы провели ночь вместе, — пожимает плечами Колфилд. — Так что да.       — Макс.       — Хлоя?       Прайс закрывается. Забирается в кокон неосторожно брошенных слов. «Целовать». «Влюбляться». «Любить». Слова-запреты, слова-табу. Хлоя чувствует, как между ней и Макс словно вырастает стена, которой раньше не было — даже в день знакомства, даже в тот телефонный разговор, самый первый, Хлое казалось, что между ними не может быть стен — потому что общее горе словно изначально лишает их этого.       «Тоже не собиралась».       Нельзя влюбиться в того, кого знаешь несколько суток, твердит себе Хлоя. Хватит с нее Рейчел. Да и Макс Колфилд — явно не самый лучший выбор. Лучше напиться.       Нельзя отдать свое сердце тому, кто первый тебя полупоцеловал и поманил, говорит себе Макс. Нельзя влюбляться в того, с кем не чувствуешь бремя времени. И ни в коем случае нельзя влюбляться в такую, как Хлоя Прайс.       — Макс, — Хлоя смотрит на нее, и глаза у нее становятся темно-синими из-за спрятавшегося солнца, — ты знаешь что-то, чего не знаю я. Верно?       Колфилд долго думает, а потом запускает руку в свои волосы и взъерошивает их еще больше, не отвечая.       — Ты можешь не рассказывать, что именно. — Голос парамедика становится мягким и обволакивающим, приобретает низкие нотки — именно так она говорит с детьми, которых обнаруживает на месте происшествия. Бережно. Осторожно. Без нажима. — Просто кивни, если я права.       И Макс кивает.       Хлоя удовлетворенно тянется к пачке сигарет: она знала ответ и без этого, но теперь все стало сложнее. Куда сложнее.       Десятилетняя девочка с полароидом пугает ее не меньше, чем восемнадцатилетний подросток со сложным характером, так неистово лезущий в ее жизнь, словно от этого что-то зависит.       — Макс, — парамедик закуривает, — если я исчезну, что-то изменится?       Кивок.       Прайс выпускает дым из обветренных губ, задумывается на пару минут, а затем мысленно посылает все формальности к черту и говорит:       — Пойдем, покажу кое-что.              

* * *

             Крыши становятся вторым городом для Прайс, как только она обнаруживает, что на них можно без труда забираться. Именно поэтому ее квартира на последнем, двенадцатом этаже — чтобы в случае чего взбежать по тонким железным ступеням наверх, распахнуть дверь — и весь город как на ладони.       Хлоя сбегает сюда сама, когда стены дома давят на нее сильнее, чем обычно, а теперь думает, что и Макс полезно взглянуть на это небо — то, которое видит она сама в такие моменты.       Они так и выходят из квартиры: Хлоя в обтягивающей майке на тонких бретелях, в домашних синих штанах и разношенных кедах и Макс в ярко-желтом сарафане на голое тело, прижимающая к себе полароид.       На лестнице Хлоя подает Колфилд руку, но та, помня о повреждениях, взбирается сама. Прайс кривится, но толкает толстую железную дверь плечом и выбирается на крышу.       Духота, висевшая в воздухе, отступает, позволяя приближающемуся дождю захватить все пространство вокруг. Пахнет нагретым бетоном и свежей краской; едва-едва доносится шум машин.       Макс восторженно замирает, когда видит перед собой бескрайнее небо — и все никак не может насмотреться на тяжесть маренговых туч, скрывающих солнце. Хлоя чуть усмехается, зажимает сигарету между губ и усаживается на большую коробку. Рядом стоит пустая бутылка из-под виски, служащая пепельницей.       Высокие здания по бокам — на пятнадцать, семнадцать и двадцать этажей — позволяют уберечься от резких порывов ветра, иначе риск свалиться был бы слишком велик, хоть Прайс и не боится высоты. Ей нравится здесь; для нее это место — другой мир.       Ярким пятном Колфилд снует туда-сюда по крыше, ловя нужный ракурс, а потом подбегает ближе к парапету и делает снимки — один, второй, третий. В конце концов она становится похожей на даму с веером: полароиды сложены друг с другом краешками, и Колфилд трясет ими так сильно и часто, что вот-вот взлетит.       — Какого цвета твое небо, Колфилд? — кричит Хлоя, и ее голос подхватывается порывами ветра.       Макс вглядывается в самый первый, чуть смазанный, но уже достаточно проявившийся для нужного оттенка снимок.       — Как твои глаза, — шепчет она, и полы желтого сарафана развеваются на ветру.       Она садится рядом с Хлоей, и какое-то время они сидят в тишине — кожа к коже, дым и ветер, общая усталость на двоих, а потом Макс набирает целую грудь никотинового воздуха и говорит:       — Я чувствую так много, что мне хочется взлететь. Наверное, в моем возрасте люди должны уметь это делать, да? Летать. Но я не могу. Словно я хуже и старше всех и поэтому не могу.       Ее пальцы обводят объектив фотоаппарата, скользят по желтому пластику, задерживаются на кнопке снимка.       — Когда ты особенный, — тихо продолжает Макс, — это тяжело. Когда ты отличаешься от других. Когда ты не такой. Знаешь, Хлоя, я так радуюсь, когда мне больно, потому что знаю, что лучше пусть больно, чем ничего не чувствовать. И когда боль проходит, я по ней тоскую. Потому что это единственное настоящее чувство, которое я испытываю.       Они смотрят друг другу в глаза — и видят там отраженное небо: синее — Хлои и серое — Макс; и Прайс, поднося к губам очередную сигарету, с трудом выпутывается из нитей этого взгляда.       А потом Колфилд шепчет:       — В моем возрасте вообще не полагается все это чувствовать, да?       Степень искренности. Прыжок веры. Назови как угодно — неважно.       Для Макс важен лишь ответ.       — Наплюй на возраст, — отвечает Хлоя. — Ты не обязана делать то, что делают другие. Раньше я приходила сюда каждый раз, когда мне было хреново. Это прозвучит глупо, но мне казалось, что небо меня слышит. Я просто подумала… Может, и тебе это поможет.       Может, тебе это нужно.       Может, здесь станет легче.       — И как же мне разговаривать с небом, Хлоя Прайс? — серьезно спрашивает Макс.       — Сосредоточься и подумай о том, что не дает тебе спать. — Хлоя обнимает ее одной рукой, а второй показывает на облако. — Только не обо всем и сразу, а постепенно. Давай.       Рука Хлои ободряюще поглаживает ее шею; крепкий запах сигарет ударяет в нос, и Макс позволяет себе его вдохнуть, а потом переводит глаза на небо.       Хлоя видит, как Макс шевелит губами, словно в молитве произнося только одно-единственное слово.       Времявремявремявремявремя…       «Я бы хотела, чтобы мой первый поцелуй был не таким».       «Я не собиралась».       «Как и ты».       Хлоя кладет руку на затылок Макс, рывком разворачивает ее к себе и целует влажные губы — настойчиво и требовательно; потому что время — главный враг, время — лучший друг; потому что Прайс так хочется, потому что Прайс — сплошной порыв безумия.       Потому что ей плевать на слова.       Чертова девчонка с полароидом.       Макс отвечает на поцелуй спустя несколько секунд; и вместе с ее робкими, но уверенными движениями на них начинают падать первые капли дождя.       Они целуются так, будто завтра начнется война; будто это «завтра» не наступит вовсе — исступленно, жадно, кусая друг другу губы, и их пальцы — израненные Хлоины и тонкие-тонкие Макс — переплетаются в замок.       Так отдают себя целиком, посвящая каждую артерию другому; так прыгают с крыши, взявшись за руки — не думая о последствиях, не представляя, что делать дальше, отчаянно цепляясь за чужие губы, короткими вдохами-выдохами пытаясь набрать в грудь побольше воздуха, чтобы продлить важный момент; и сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот хрустнут ребра — и оно выберется из грудной клетки, рассыпется в труху, пеплом опадет у ног.       У Макс вкус солнца — летнего и всеобъемлющего; у Хлои — горького никотина и кислого кофе, оставляющего после себя долгое послевкусие.       Хлоя промокает до последней ниточки, капли щекочут спину, катятся по лицу, плечам, смешиваются со вкусом губ, лезут в рот; Макс дрожит на ветру; но ни одна из них не может оторваться от другой.       И Прайс отдала бы все время мира, чтобы узнать почему.       Макс чувствует, как время вокруг нее скукоживается, расходится спиралями — и выпрямляется, отступает, уступая место этому мгновению вечности, в которое она уже не сможет вернуться.       Потому что такое мгновение должно быть у каждого.       Потому что сейчас она победила.       Вместе с Хлоей Прайс.