Синдром спасителя

                           

      я прикрою улыбкой пробитую пулей челюсть       и сведу тебя в ад (для себя берегла билет).       обещалась любить,       поэтому и прицелюсь,       как увижу лишь горе,       надетое       на       скелет.

                           Макс засыпает под тяжелым свинцовым небом, прижимается к Хлое, закидывает на нее ногу и обнимает, уткнувшись носом ей в подмышку — иначе они не умеют засыпать; им обязательно нужно сложиться, как два кусочка пазла — один в другой, только тогда они чувствуют защищенность.       Хлоя уже и не помнит, когда последний раз дожди лили днями напролет, мешая выйти из дома и насладиться прогулкой — весь ее больничный слился в один сплошной поток воды с крыши; она просыпается от барабанящих по стеклу капель дождя, сжимая Макс в объятиях.       Они целуются на крыше — и после не выпускают рук друг друга; и ни одна из них все еще не может ничего объяснить; да только Хлое это и не нужно — она просто напоминает (полушепотом, чтобы никто не услышал), что живет на войне и однажды может не вернуться, и Колфилд кивает, мол, да, хорошо, но я жду тебя, только ты возвращайся, ладно?       Они много спят — будто пытаясь выспаться за все прошедшие в их жизни бессонные ночи; мало разговаривают — или молчат вообще, потому что обеим по душе тишина, созданная ими; заказывают еду на дом, чтобы лишний раз не выходить на улицу.       Хлоя не знает, почему все сложилось именно так.       Макс не уходит от нее со вторника, она носит ее вещи, пользуется ее шампунем, спит в одной с ней кровати; делит все напополам — зарядку от телефона, ноутбук, стакан с кофе, рабочие бумаги. Макс помогает составить отчеты, разрисовывает ее ежедневник фломастерами и фотографирует, пока не кончается картридж.       Но больше всего Макс любит забираться на кухонный подоконник и мечтать.       Она обязательно смотрит на небо, кутается в огромную толстовку и говорит тихим голосом:       — Представь, что я известный поэт и завтра я подарю тебе свой первый сборник стихов; что бы ты попросила меня написать на первой странице?       Сначала Хлоя бесится: жить в выдуманной реальности ей не нравится, фантазировать — тоже, а игра кажется ей занудной и детской, поэтому первые два дня она игнорирует Макс и все ее попытки завязать разговор; но однажды Макс произносит:       — Представь, что мы возвели мостик сквозь всю эту гребаную необратимость. К нашим родителям. Они ждут нас, каждый в своей комнате. Что бы ты им сказала? Какой была бы их комната?       И Хлоя, уже было готовая уйти, задерживается на кухне. Макс, словно не обращая на нее внимания, сама же и отвечает:       — Вот мои сидели бы в строгой классической гостиной, где вся мебель резная и очень трудно вытирать пыль, обязательно при желтом свете от торшера с такой дурацкой бахромой по краям. Мама бы обнимала папу. Я бы спросила, что мне делать дальше, — тихонько добавляет она. — Наверное, это был бы мой самый важный вопрос. А ты? — Макс поворачивается к Хлое. — Что бы спросила ты?       — Я бы принесла маме ее любимый шоколадный зефир, — помедлив, едва слышно отвечает парамедик. — Спросила бы, носит ли папа до сих пор те желтые изношенные кроссовки. Сказала бы… — она запинается, — что скучаю. Что мне их не хватает. И что надеюсь, что они… они мной… — выдох, — гордятся, что ли.       Макс срывается с подоконника и заключает Хлою в объятия; Прайс неловко: она не умеет открывать душу нараспашку, но сейчас, видимо, у нее получилось. Пахнущие дождем, чуть влажные прядки Макс лезут ей в лицо, и она целует каштановую макушку.       Они разговаривают о лете в четверг — Макс говорит, что скоро станет слишком холодно для прогулок; и, словно услышав ее слова, столбик термометра застывает на десяти градусах тепла, не желая подниматься. Дождь барабанит все сильнее, словно вторя ее словам, а ночью приходят раскаты молний и грома.       Иногда Хлоя разговаривает по телефону с Брук, жалуется, что пропустила похороны Джастина; жалеет об этом тысячу раз, клянется-божится сходить на могилу, но знает, что пока не сможет; Брук говорит, что, значит, так и нужно, так будет легче, и на вопрос «кому?» отвечает непонятное «всем».       Тревор звонит каждый вечер ровно в семь ноль пять, отчитывается по вызовам, бросает «выздоравливай, без тебя хреново» и отключается. Хлоя заносит всю информацию в бланк, отсылает по электронке шефу — даже так ее работа все равно остается работой.       В один из таких разговоров Макс рисует синим фломастером созвездие на ее руке, а потом абсолютно такое же — на своей; и Хлоя тихо смеется от щекотки в трубку, качает головой: «Кто там у тебя?» — «Да так, забей».       — Ты мой потерянный сиамский близнец. — Макс целует уголок губ Хлои. — Знаешь об этом?       Прайс надувает щеки.       — Мы вообще не похожи, мелочь.       — Мы слишком ничьи до абсолюта. — Макс откладывает телефон, на котором читала книгу.       — В каком сопливом романе ты это прочла? — фыркает Хлоя.       — Сама только что додумалась.       Колфилд валит ее на кровать, целует прохладные губы и забирается в объятия, поудобнее устраиваясь.       А потом настает понедельник.              

* * *

             Макс уходит, нацепив поверх желтого сарафана безразмерную серую толстовку, накинув на голову капюшон, прижав к себе желто-синюю сумку; уходит, оставив на губах Хлои вкус юности и утреннего сладкого кофе; уходит, чтобы через полчаса прислать СМС-ку, что она дома, на которую Хлоя не ответит.       Мир возвращается в прежнее положение, когда Хлоя переодевается в чистую черную форму с эмблемой, щелкает замком шкафчика и выходит к своим.       Ее пятерка обнимает парамедика так сильно, что у Прайс трещат ребра, но в глубине души она улыбается, потому что чувствует, что ей действительно рады.       Обещая выпить вместе с ними кофе через десять минут, Хлоя направляется к шефу — ставит подписи, улаживает внутренние дела и, сидя на жестком железном стуле, заявляет, что Энджелу нужно пойти на курсы повышения: он у них работал за двоих последнюю неделю.       — Кстати о работе за двоих. — Шеф поправляет на себе форму. — Я нашел тебе водителя. Профессионал! Колледж и академия с отличием, практика в Вашингтоне. С трудом вырвал ее у центральной больницы.       — Ее? — вскидывает бровь Прайс. — Да ну?       Шеф нажимает на кнопку внутренней связи, бросает помощнику «пусть заходит» и, довольный, поудобнее усаживается в кресле.       Дверь кабинета хлопает.       — Прайс, познакомься!       Хлоя резко разворачивается на стуле — вспышкой мелькают синие волосы, опадают прядки-перья, звенят ключи во внутреннем кармане формы.       Высокая, статная, расслабленная, с короткими светлыми волосами и аккуратными, тонкими стрелками на глазах — первое, что видит Хлоя.       А потом замечает помаду. Помаду, которая будет раздражать Хлою всю оставшуюся жизнь — телесно-розовую, матовую, непривычно натуральную.       Из их семерки-шестерки-пятерки никто не пользуется косметикой.       Очередное исключение из правил, думает парамедик, глядя в светло-карие, почти желтые, глаза девицы.       — Хлоя Прайс, это Виктория Чейз, ваш новый водитель, — радостно, словно сообщая о премии, говорит шеф.       — Здрасте, — бросает Прайс, все еще откровенно разглядывая стоящую перед ней Викторию.       Чейз кивает ей, и Хлоя чувствует в этом кивке надменность и раздутое самомнение; наметанный глаз отмечает оголенные короткой формой руки без единого шрама, с резиновым ободком черного смарт-браслета и аккуратным маникюром. Такие руки могут быть у бизнес-леди, но никак не у спасателя с многочисленными заслугами.       Виктория худая и невысокая — наверное, ростом она будет чуть повыше Макс; у нее пухлые губы и невероятно длинные ресницы; кукольно-детское выражение лица с трудом сходится со взрослым телом, пусть не таким спортивным, как у Брук или Стеф, но крепким и жилистым. Чейз будто высушена, а может, Прайс просто кажется.       В любом случае…       — Пойдем, познакомлю тебя с командой, — говорит Хлоя, поднимаясь. — До встречи, босс.       Походка у Чейз пружинистая, от бедра, и Прайс, не удерживаясь, спрашивает:       — На каком подиуме тебя нашли?       Чейз фыркает:       — Я получила степень бакалавра и затем ушла на тактика, отработала лицензию в Белфасте, затем уехала в Вашингтон. Принимала участие в…       Хлоя ее не слушает: очередная умница-красавица с огромным эго и плавными движениями вряд ли будет им особо полезной, но раз шеф сказал — значит, так тому и быть.       В команде к Виктории относятся с нескрываемым равнодушием — возможно, никто особо не верит в ее способности; они держатся особняком, не задавая вопросов, натянуто улыбаясь и говоря «добро пожаловать в команду». Всем нужно время, чтобы привыкнуть.       Чейз на это плевать — это тоже видно, потому что она демонстративно отмахивается и залезает в машину, осматривая все внутри. От предложения Зака провести для нее экскурсию Чейз холодно отказывается, зато Брук отвешивает парню подзатыльник.       — Смотри, как бы в следующий раз она не предложила тебе застегнуть ее лифчик!       — Я и не против, — хохочет Зак и тут же складывается пополам: маленький, но очень болезненный кулачок Брук попадает ему аккурат по печени.       Хлоя наливает себе кофе из автомата — мутная кислая жидкость с трудом делает это утро на один процент лучше — и героически пытается настроиться на рабочий лад, но вибрирующий в кармане телефон всячески мешает.       Max [2:20 p.m.]       Кофе?       Chloe [2:30 p.m.]       Прости, но мне надо спасать жизни.       Max [2:33 p.m.]       А после того, как спасешь?       Chloe [2:45 p.m.]       Буду спать.       Max [2:47 p.m.]       А после сна?       Chloe [2:55 p.m.]       Опять спасать.       Max [2:58 p.m.]       Не очень-то у тебя разнообразное расписание! : (       Chloe [3:00 p.m.]       В среду ночная. Кофе до нее. Отбой.       Max [3:05 p.m.]       Договорились.       Max [3:20 p.m.]       Я скучаю.       Max [3:45 p.m.]       Сильно.       Хлоя прячет телефон в карман; красные цифровые часы показывают три часа дня, табло вспыхивает и загорается: третья и пятая бригады выезжают на вызов; насчет седьмой центр связи пока молчит.       Прайс выкидывает недопитый кислый кофе, ругает себя за то, что не сделала бумажную работу раньше, быстро заполняет бланки — кривой почерк постоянно скачет то вверх, то вниз — и возвращается к бригаде.       Брук стоит, опершись на плечо Тревора одной рукой, жарко споря с Заком о какой-то несущественной, но вдруг оказавшейся важной мелочи; Энджел допивает огромный кофе из «Старбакса», Стеф сидит на полу открытого кузова машины и строчит кому-то СМС-ки, словно абстрагировавшись от окружающего мира; и ее распущенные волосы рыжим водопадом свисают с одной стороны.       — Волосы собрать, — командует проходящая мимо Хлоя.       Как раз вовремя: на большом табло появляется цифра «семь», но рация молчит.       Проходит одна минута, вторая, третья; и только после пятиминутного ожидания в машинной рации, а не в громкоговорителе, раздается трещащее:       — Интерстейт авеню, стрельба в школе Триллиум, седьмая, седьмая.       — Принято, — отрывисто говорит Чейз.       — Это ж, твою мать, даже не наш участок, — возмущается Зак, захлопывая огромные двери машины после того, как все забрались внутрь. — Разве Триллиум — это не подготовительная школа?       Брук достает телефон, бродит по просторам всемирной паутины и возвращается с новостями:       — Нет, она совмещенная. Типа общая. Для всех. Государственная, не частная.       — Хреново, — чуть запоздало реагирует Хлоя, — если не наш участок. Значит, центральные уже там и им не хватает людей.       Стеф собирает волосы в высокий пучок и тоже достает телефон; но, в отличие от официальных источников Брук, ее интересуют социальные сети:       — Твиттер пишет, что стрельба началась в три пятнадцать, как раз после того, как у средних классов закончились занятия. Какой-то пацан достал папкин Glock 17 и начал палить по своему классу, ранил учительницу и нескольких учеников.       — А что говорит CNN?       Стеф пожимает плечами.       — Понятно, значит, официально пока еще ничего не произошло, — задумчиво протягивает Хлоя. — Надеются замять?       — Там наверняка есть жертвы. — Зак проверяет аптечку. — Детский организм не слишком вынослив и достаточно хрупок; бьюсь об заклад, что просто не афишируют.       Брук молча протягивает ему телефон — на экране навороченного iPhone X мелькают кадры-картинки: стены, заляпанные кровью, смазанные кабинеты, красные капли на стеклах.       Зак морщится.       — Поразительно, как один человек может сделать такое, — качает головой Энджел.       — Думаю, он там не один, — хмурится Прайс. — Чейз, сколько еще ехать?       — Семь минут, — бросает через плечо Виктория.       На мосту они попадают в поток машин — и динамики на машине взрываются сиренами; стекла ловят отражения красно-синих огоньков, и Прайс, постоянно поглядывая на часы, командует:       — Проверить аптечки. Убедиться, что есть все для детей. Больше бинтов… Каталки сразу раскрываем, здание одноэтажное. Готовим антипылевые маски…       Уже подъезжая к Киллингсворт стрит, они видят три полицейские машины и несколько «скорых», но черных машин парамедиков нигде нет, и Хлоя щурится: неужели все центральные заняты чем-то другим?       Чейз сворачивает на Мэрилэнд авеню и паркуется на свободной площадке, выключая сирены и мигалки. Прайс первая выпрыгивает из кузова, направляясь прямиком к стоящему неподалеку офицеру, машущему ей рукой.       Тишина, в которой она оказывается, сдавливает горло тугой веревкой — казалось бы, на улице и внутри должна быть паника, но вместо этого не доносится ни звука, только шепот и тихие переговоры полицейских да звук ставящегося желтого ограждения.       — Хлоя Прайс. — Полицейский пожимает ей руку. — Я офицер Лэнтом. Мне сказали, что ваша бригада — одна из лучших. Это так?       — Просто делаем свою работу, — без улыбки отвечает парамедик. — Почему так тихо?       — Мы огородили всю территорию школы — это очень большой участок — и запретили вход посторонним, даже родителям учеников, пока не будет выяснено, что происходит внутри.       — Вы что, до сих пор не разобрались? — Яркий голос Брук салютами взрывается в тишине. — Там же дети!       — Мисс… Скотт, — Лэнтом вглядывается в нашивку на ее форме, — мы не можем рисковать. Этот мерзавец не выходит на связь, не выдвигает требований, никого не впускает и не выпускает.       — То есть один ребенок держит в страхе полицию, врачей и всю школу? — все еще не унимается Брук. — Что ж там за ребенок такой?       — У него два автомата, мэм, и столько же пистолетов, — чуть запинаясь, отвечает офицер. — И едва мы приблизились к двери, раздались крики и выстрелы. Скорее всего, число жертв увеличилось.       Хлоя смотрит на Стеф. Та разводит руками, мол, я только о пистолете успела прочитать.       — У нас есть хоть какая-то связь с тем, что происходит внутри? Камеры, сотовые? — Прайс поджимает губы. — Хоть что-то? Может, можно взломать систему охраны?       — Это государственная школа, мисс Прайс, — холодно говорит Лэнтом. — Там нет камер.       — Как и охраны, видимо, — вворачивает Брук.       — И зачем нас тогда вызвали? — Хлоя ставит аптечку на пол. — Кого спасать, офицер? Пустоту? Или разводить корвалол родителям детей? Сразу всем, так как мы не знаем, кто умер, а кто нет. Что за херня?       — Мисс Прайс… — начинает повышать голос Лэнтом, но Хлоя его обрывает.       — Должен быть запасной выход. Об этом вы подумали?       — То же самое. Едва мы подошли — сразу выстрелы, — сквозь зубы цедит мужчина.       — Но как он узнал, что вы подошли? — спрашивает Тревор. — Вы же не топали ногами и не орали «откройте, полиция»?       — Вообще-то именно так мы и делали.       Хлоя бросает на Брук многозначительный взгляд.       — Нужно попасть внутрь до того, как начнется всеобщая паника, — говорит Стеф, глядя на подъезжающую к ним машину журналистов. — У кого-нибудь есть идеи?       — Да, — раздается сзади голос Чейз. — У меня.       Виктория подходит к ним, щелкая брелоком сигнализации, поигрывая кольцом от ключей, и говорит:       — Детей всегда учат звонить родителям в случае опасности, верно? Надо перехватить чей-нибудь звонок. Важно, чтобы был исходящий изнутри — так мы обезопасим ребенка. Нужен кто-то постарше и поумнее. Пусть сообщит, в какой части находится, есть ли раненые. Может быть, можно действительно пробраться с черного входа незаметно, пока малолетний агрессор отвлекается на кого-то. Пошлем врачей скорой стучаться в главный вход, сами возьмем пару полицейских и войдем с другого конца.       Хлоя вскидывает бровь, думает пару секунд, а потом кивает и обращается к полицейскому:       — Реально провернуть?       — Нам нужна связь, — говорит Брук. — Сможете организовать?       — Это не в вашей компетенции, но если я пойду с вами, то смогу, — кивает офицер.       — Вы умеете говорить с детьми? — кривится Брук.       — А вы? — огрызается Лэнтом.       — Вообще-то… — опять начинает заводиться Скотт, но Хлоя кладет ей руку на плечо, и та гаснет.       — Делайте, что нужно, — отрезает Прайс. — Мы готовы ко всему.       Лэнтом коротко кивает и отходит к группе полицейских; через пару минут оттуда выходят двое и отправляются на другой конец территории — видимо, в основное место скопления людей. Хлоя с командой остаются в тишине — даже медики из «скорой» к ним не подходят.       Чейз снимает блок с машины, садится на переднее сиденье, свесив ноги, и кладет локоть на руль. Она выглядит спокойной и безмятежной, будто они не в эпицентре опасности, а на пляже. Стеф перехватывает ее взгляд и улыбается уголком губ; Виктория вздыхает в ответ.       Время течет чертовски медленно; и, хоть Хлоя и понимает, что план может сработать, только если иметь железное терпение, ей все равно хочется как-то ускориться, перемотать вперед.       Через несколько минут Лэнтом возвращается в окружении двух медиков, нескольких спасателей в форме, еще одного полицейского и женщины, что-то лепечущей в телефон. Прайс выстраивает команду в цепочку, велит Виктории и Стеф оставаться в машине и выходит навстречу остальным.       — Мы готовы, — сообщает офицер. — Это миссис Норман, ее дочь только что позвонила ей из школы.       — Вы дадите мне трубку или будете сами с ней говорить? — спрашивает Хлоя таким голосом, что становится понятно: у офицера нет выбора.       — Мы передадим вам трубку, как только все займут свои позиции.       Хлоя кивает.       — Держимся за офицером Лэнтомом, — командует она своей бригаде. — Забираем всех, кто нуждается в помощи или ранен. Остальное — работа спасателей. Вперед не лезем. Каталки не раскрываем. Стараемся работать так тихо, как можем. Начинаем с коридоров и классов. Все поняли?       Дружное «да» служит ей ответом.       — Миссис Норман, дайте мне телефон, пожалуйста, — говорит Хлоя. — Хэй, малышка, привет, — говорит она в старенький «Панасоник». — Меня зовут Хлоя, а тебя?.. Отлично, Эбби. Чтобы добраться до мамы, ты должна ответить на несколько вопросов. Хорошо?.. Окей. Осмотри себя внимательно, ты ранена? Нет? Хорошо, отлично. Где ты сейчас?.. Кто еще с тобой?.. В помещении есть окна?.. А дверь ты закрыла?.. Молодец. А где остальные, можешь сказать?.. Они оттуда не выходят?.. Как ты пробралась в каморку незаметной?.. Ничего себе, да ты героиня! Эбби, не выключай телефон, хорошо? Но и не говори ничего. Мы скоро придем. Просто оставайся на линии, ладно?.. Офицер Лэнтом, всех держат в большом зале, двое детей спрятались в каморке для швабр, что слева от класса с кубиками. Вы знаете, где это? — Лэнтом кивает. — Тогда идем.       Хлоя пальцами показывает на дверь, и вереница теней-людей, чуть пригнувшись, обегает здание с другой стороны, стараясь не попадать в открытое пространство, прижимаясь к стене тяжелыми аптечками за спинами.       Стеклянная дверь заднего входа не заперта, и Хлоя скрещивает пальцы в надежде, что та не скрипнет. Мягкие ботинки всех присутствующих позволяют им передвигаться без звука, но время, которое изнашивает петли, — их главный враг.       Дверь открывается бесшумно, и Прайс мысленно благодарит Бога за везение. Четверо спасателей разделяются по коридорам; Хлоя идет за одним из них и сразу же видит тот самый класс с кубиками — детские игрушки разбросаны в лужах крови, и несколько детских тел лежат лицом вниз. Они щупают пульс у каждого, но тщетно.       Хлоя сглатывает.       Эбби они находят быстрее, чем она думала — каморка для швабр оказывается в минуте ходьбы от запасного выхода, и спасатель выносит на улицу двоих детей: маленькую девочку, прижимающую к себе плюшевого мишку, и мальчика старше ее; Прайс замечает пятна крови у того на спине, но надеется, что медики из «скорых» им помогут.       Раздаются выстрелы — тот сумасшедший либо догадался, что его провели, либо так повторяет свое «нет» на предложение медиков забрать хотя бы пострадавших. Брук позади Хлои тихонько взвизгивает. Конечно, на учениях все всегда по-другому.       Несколько кабинетов оказываются пусты, но все замечают следы крови на стенах, раскиданную одежду, потерянные туфли, а в одном из коридоров Хлоя видит большую пластиковую зебру, простреленную насквозь.       В небольшом, отгороженном от других коридоре с несколькими дверями крови становится в разы больше, и Хлоя понимает, что они ступили на территорию средней школы. Каждая новая дверь открывает новую картинку, от которой кровь стынет в жилах: повсюду трупы, простреленные насквозь несколько раз; окровавленные, сломанные парты; отпечатки ладоней на стенах — и тишина.       Тишина, от которой страшнее всего.       Уже приближаясь к небольшой лесенке, ведущей в актовый зал, Хлоя слышит едва заметное шуршание позади себя — это отряд полиции, вызванный Лэнтомом, окружает их со всех сторон.       Два последних кабинета встречают их красно-белыми провалами; от запаха крови, бьющего в нос, у Хлои начинают слезиться глаза, и она сильнее натягивает на лицо маску.       Лэнтом поднимает руку с тремя пальцами: отсчет времени, через которое они должны ворваться в зал, начался.       Три. Два. Один.       Двери распахиваются слишком просто, зато их скрежет слышен повсюду, и Хлоя прикусывает губу от волнения, когда они вбегают в зал вслед за полицейскими. Но, кроме стонущих, плачущих, зовущих на помощь людей, они никого не находят; и парамедики вместе со спасателями разбегаются по залу, пытаясь помочь всем и сразу. Только Хлоя и Лэнтом остаются стоять в дверях: шатаясь, к ним навстречу идет человек в костюме-двойке, вымученно улыбаясь; его голова разбита в двух местах и лицо чудом не заливает кровью.       — Я так рад, что вы нас спасли! Я мистер Хоррингс, директор этой…       Выстрел.       Аккуратная круглая дырочка посередине лба заставляет его замолчать.       На Хлою попадают красные капельки, и она подскакивает от неожиданности.       Зал, до этого с минуту гудевший от радости, замирает.       — Стой, где стоишь, — раздается сзади высокий голос.       Парамедик медленно-медленно поворачивается.       Он стоит перед ней — худой, искривленный, изогнутый, как тростинка; в очках с одним разбитым стеклом, синей с пятнами футболке, спортивных штанах и кроссовках; у него взлохмаченные каштановые волосы, и Прайс вдруг вспоминает Макс — у той тоже на голове вечно воронье гнездо. На вид подростку лет шестнадцать — и трясущиеся губы выдают в нем отчаянный страх напополам с нервозностью.       Хлоя переводит взгляд на пистолет у него в руке, направленный ей аккурат в сердце, и перевязь автомата за плечом.       — Привет, — говорит она.       Лэнтом наставляет на него пистолет.       — Опустить оружие! — рявкает он.       В ответ ему подросток щелкает предохранителем.       Никто не знает, что делать. Никто не знает, какое значение Хлоя Прайс имеет для окружающего мира.       Пожертвовать собой, дать им убить подростка, покончить с этим.       Или же попытаться что-то сделать?       — Меня зовут Хлоя. — Парамедик смотрит подростку прямо в глаза. — А тебя?       Никого нет, кроме нас двоих, твердит себе Хлоя. Только он и я. Никакого оружия. Мы просто разговариваем. Знакомимся.       — Стив. — Руки, сжимающие пистолет, дрожат. — Меня зовут Стив.       — Откуда ты, Стив? — Хлоя уверенно и твердо стоит на ногах, не позволяя себе даже глубоко дышать: сейчас одно лишнее движение может привести к смерти.       — Из ниоткуда. — Пистолет все еще направлен ей в грудь. — Какое тебе дело?       Мозг Хлои усиленно работает, пытаясь выбрать один из тысячи правильных ответов на вопрос.       — Мои родители погибли. — Хлоя позволяет себе моргнуть. — Поэтому я тоже, по сути, из ниоткуда.       — Мои тоже. — Голос подростка срывается.       — Ты вырос в приюте?       Подросток дергается, и у Хлои на секунду пропадает дыхание от страха; но вместо того, чтобы нажать на курок, Стив показывает пальцем другой руки на Лэнтома.       — Пусть этот урод уберет пистолет. Тогда я отвечу.       — Исключено, — отрезает полицейский. — Ты малолетний преступник.       — Я человек! — взвизгивает парень, и пистолет в его руке скачет туда-сюда. — А ты настоящий кусок…       — Офицер Лэнтом, уберите, пожалуйста, пистолет, — ледяным тоном произносит Прайс. — Мы же все-таки, как правильно заметил Стив, люди.       Лэнтом колеблется еще с полминуты, а потом засовывает оружие в кобуру и поднимает руки, отступая на шаг назад.       Хлое становится страшно до такой степени, что ее позвоночник обращается в лед. Стараясь унять дрожь в руках, она цепляется большими пальцами за карманы формы.       Повисает мертвая тишина.       — У меня есть родители, — наконец раздается в тишине голос Стива. — Они умерли восемь лет назад.       — Аркадия Бэй, да? — наугад говорит Прайс. И не ошибается.       — Откуда ты знаешь? — Пистолет опускается. Совсем немного. Совсем чуть-чуть. Но этого уже достаточно для того, чтобы показать ей, что она на верном пути.       — Мама и отчим погибли там же, — отвечает Хлоя. — Но тебя не было тогда в городе, да?       — Я был у сестры.       У Стива изумительно большие, изумрудно-зеленые глаза, замечает Прайс.       — Где сейчас твоя сестра?       — На нее напали. Она в больнице, — глухо говорит Стив.       Еще на сантиметр.       — Ты знаешь, кто это сделал?       — Да.       Хлое кажется, что она вот-вот упадет, ноги подкашиваются, но она чудом удерживается; голова кружится от переизбытка адреналина в крови.       — Ты скажешь мне кто? — спрашивает она Стива.       — Кодрик, — чуть подумав, отвечает подросток, и его спина искривляется еще больше.       — Кто такой Кодрик?       — Сын мистера Хоррингса.       — И поэтому ты решил отомстить?       Стив кивает.       — Я ведь все равно умру, да? — Его губы становятся белыми-белыми. От страха.       Хлоя набирается смелости пожать плечами.       — Я парамедик. Я не могу знать, что с тобой будет.       — Так ты не коп? — удивленно спрашивает подросток.       Хлоя качает головой:       — У меня даже форма другая, сам посмотри.       — И что делает парамедик?       Ей нужна еще пара сантиметров. Тогда он опустит оружие. Тогда она сможет выдохнуть.       — Я помогаю людям, которые попали в беду, — осторожно отвечает Хлоя.       — И мне поможешь? — Стив прищуривается.       — Только если ты ранен, — улыбается Прайс.       — Не мне. Ты бы смогла спасти сестру?       — Мне надо узнать, что с ней. Возможно, я смогу чем-то помочь. Как ее зовут? — Хлоя делает шаг вперед.       — Эмма. Эмма Браун.       Пистолет полностью опущен. Руки подростка находятся параллельно телу, и он больше не дышит так отрывисто, как раньше. У нее получилось его успокоить.       — Хорошо, Стив Браун, — медленно кивает Хлоя. — Я постараюсь ей помочь. Только скажи мне, в какой больнице она лежит.       Изумрудные глаза подростка вспыхивают надеждой.       — В центральной, в блоке номер…       Выстрел.       Стив в последний раз смотрит на нее огромными зелеными глазами, и тонкая серебряная нить слезинки бежит по его щеке; он подламывается, будто его кто-то ударил под колени, и нелепо падает на бок, чуть дергаясь, пытаясь скрести ногтями пол, но быстро замирает; каштановые пряди скрывают его лицо.       — НЕТ! — кричит Прайс, кидаясь к парню. — Нет, нет, что вы сделали, зачем, за что?!       — Мисс Прайс, он опасен…       — Он просто ребенок! — Хлоя смотрит, как на груди Стива расплывается красное пятно. — Он просто ребенок…       — Убивший больше двадцати человек. Мисс, я попрошу вас…       Хлоя его не слушает, хрупкое тело обмякает в ее руках, и ладони окрашиваются кровью.       — Черт бы вас всех побрал, — зло говорит Прайс, смотря в глаза Лэнтому. — Вы убили ребенка!       — Который убил…       — Он ребенок! Он мог понести наказание! А вы просто застрелили его, как свинью!       Прайс бьет дрожь, такая крупная, что она с трудом удерживает легкое тело Стива.       Шум в ушах и резкая головная боль пронзают ее насквозь, и по губам Хлои, срываясь каплями вниз, на грудь подростку, течет кровь. Прайс проводит тыльной стороной кисти под носом — и без того окрашенная красным кожа становится еще насыщеннее и алее.       — Что за…       Брук кладет ей ладонь на плечо.       — Пойдем, я отведу тебя в машину. Тебе надо передохнуть. Возьму пока Стеф.       Кто-то из полицейских забирает у нее из рук тело Стива; Брук помогает встать. Когда Хлоя достигает двери, сзади раздаются аплодисменты — сначала слабые, а потом все громче и громче.       Прайс молча окидывает толпу взглядом и выходит.       Max [16:57 p.m.]       Пожалуйста, приезжай.