одиннадцать.
16 мая 2018 г., 13:08
и лучше быть совершенно нищим и в ожогах, которым полжизни ещё болеть но уйти чем разглядывать пепелище и до смерти ходить по нему, копошась в золе.
Спрятавшись в темном углу на самом конце длинной деревянной стойки, Хлоя сидит в баре — на часах половина первого ночи, рядом компания незнакомых ей парней, норовящих ее угостить, но Прайс слишком пьяна, чтобы реагировать на их дешевые попытки подкатить; наверное, именно поэтому она неустанно смотрит в экран разбитого телефона, на котором висит двадцать сообщений от Макс — и не может найти в себе силы их прочитать. В ее голове миллиарды мыслей, но тонкой, раскаленной нитью отчаянно бьется только одна: с детства ей вдалбливали, что человеческая жизнь — самое важное, что есть на этом свете, ее чертовски легко потерять; а справедливость — какая, к черту, справедливость — всегда должна одерживать верх. Лэнтом одержал верх — он не хладнокровно застрелил подростка, он обезвредил опасного убийцу, да плевать ему, сколько лет было пареньку; Хлоя ставит свою лицензию на то, что офицера представят к награде. А она… А она будет пить виски, пока мозг полностью не откажет. От ее рук все еще пахнет дезинфектором, ногти коротко обстрижены и местами разодраны до мяса; и пусть она в своей обычной одежде — джинсах да длинной майке на тонких лямках, — Хлое все равно кажется, будто на ней все еще пятна крови Стива, въевшиеся под кожу. Если бы она только могла отмотать время назад, чтобы его спасти. Прайс дважды хлопает ладонью по барной стойке, и бармен ставит ей еще одну бутылку — молча, не задавая вопросов; еще влажные после рабочего душа волосы Прайс свисают по бокам сапфировыми прядками, и Хлоя больше похожа на взъерошенного воробья, чем на взрослую женщину, пытающуюся найти утешение в выпивке. — Хлоя? — Потрепанный черный клатч небрежно ложится на стол рядом с ней. — Что ты тут делаешь? Прайс отбрасывает волосы с лица, чтобы лучше разглядеть фигуру, вышедшую из полумрака в свет цветной лампочки над стойкой. Ну конечно. День всегда может стать еще хуже, если в нем появляется Рейчел. Хлоя оглядывает ее мутным, затуманенным алкоголем взглядом: высокие каблуки, чулки со стрелкой, короткое красное платье и растрепанные, но все еще с проблесками золота, волосы. Рейчел похожа на поп-звезду, вернувшуюся домой после ночи на ногах и уснувшую лицом в подушку — макияж потек, тушь осыпалась, розовая помада комками лежит на пересохших губах. Но несмотря на все это — на отпугивающий внешний вид, на вспухшие вены в сгибах локтей, на расширенные зрачки, — несмотря на все это, звезда Рейчел Эмбер еще горит. — Зашла выпить после работы. — Прайс показывает на полупустую бутылку. — А ты? — Да уж, конечно, так я тебе и поверила, — фыркает Рейчел. — Кончай меня преследовать. — Она кривит губы и стучит по клатчу ногтями с облупленным черным лаком. — У меня все отлично. — Я вижу, — хмыкает Хлоя, подливая себе еще в стакан и оглядывая ее с головы до ног. — Как самочувствие? — Никак. Хлоя пожимает плечами и отворачивается, непроизвольно сравнивая цвет односолодового виски с цветом глаз Рейчел; в них тоже можно было утонуть, если хлебнуть слишком много. Эмбер стоит за ее спиной еще пару минут, а потом телефон Хлои взрывается вибрацией, и под паутиной стеклянных трещин высвечивается фото Энджела. С тяжелым вздохом Прайс нажимает на зеленую кнопку. — Я слишком пьяна, чтобы думать, — говорит она в трубку, не здороваясь. — Но я уже иду домой. Пытаюсь идти, — поправляется она, глядя на недопитую бутылку. — Странно, что телефон еще работает… — Я нашел информацию, — обрывает ее Энджел. — Глянь почту на свежую голову. — Ладно, Линн, — тянет Хлоя, понимая, что если сейчас встанет, то опьянеет окончательно. — Я сейчас соберусь, приеду домой и посмотрю… завтра. — Тебе работать еще, Прайс. — Хлоя чувствует недовольство Энджела даже сквозь километры. — Мы в утро. Ты помнишь? — Нет. — Она кладет трубку. — Заебали, — жалобно сообщает она все еще стоящей за спиной Эмбер. — Как же они меня заебали. Рейчел забирается на высокий барный стул рядом с ней, и Хлоя в плывущем вокруг мире успевает заметить, что та не потеряла прежнюю грациозность: жизнь изрядно перекрутила ее, но не сломала окончательно, будто подарив еще один — всегда последний — проблеск надежды на лучшее. Эмбер сдвигает колени вместе, поправляет лиф платья без бретелек и внимательно смотрит на Хлою. Редкие минуты — Рейчел, не наглотавшаяся колес или не обколотая дешевой наркотой; чуть расфокусированный взгляд, дрожащие ресницы, сухие губы, сладкий аромат травки, исходящий от платья. У Хлои мир едет вкривь и вкось, она боится встать и упасть прямо тут, но упорно глотает уже ставший невероятно горьким виски; вгрызается в кусочки льда и полностью игнорирует присутствие Эмбер, пока та не кладет руку ей на плечо. Ледяные тонкие пальцы сжимают кожу. — Думаю, тебе хватит, — говорит она. — Отвали, — лаконично отвечает Прайс, вглядываясь в экран телефона. Тридцать пять входящих от Макс. — Даже я знаю, когда пора остановиться. Рейчел улыбается — теплая эмберовская улыбка на секунду опаляет сердце Хлои, вызывая в нем волну воспоминаний, которые та глушит еще одним глотком. — Говори, пожалуйста, потише. — У Хлои заплетается язык, но она упорно борется с этим. — Я тебя ненавижу, — добавляет она, запнувшись. — Когда ты уже, наконец, сгоришь от своей наркоты вместе с Прескоттом? Ей нужно несколько минут, чтобы закончить предложение. Виски кончается с космической скоростью, Хлоя окончательно пьянеет и погружается в окружающий мир, не давая себе сосредоточиться на чувствах внутри; Стив наконец отступает на второй план, захватив с собой работу и Макс. Макс. Рейчел смотрит на нее с нескрываемым сочувствием, но молчит, хотя в баре несколько раз кто-то зовет ее по имени. И даже парамедик обращает на это внимание так, как может — поворачивает голову и подпирает ее ладонью. — Я думала, никто не может выглядеть хуже, чем я, — грустно улыбается Рейчел. — Отвали, — повторяет Хлоя. — Брось. Мы обе знаем, что ты не хочешь моего ухода. Тебе нужна компания, Прайс. Ты не умеешь пить в одиночку. Рейчел перехватывает бармена и заказывает пиво — самое дешевое, что есть в заведении. — Сама платить будешь, — слышится раздраженный голос Прайс. Эмбер пожимает худыми плечами и чуть ближе пододвигается к Хлое, задевая ту ворохом длинных волос, пахнущих пылью и жарой — тошнотворно-приторной, словно кто-то разлил патоку из банки. Прайс вдыхает этот запах полной грудью — и на миг оказывается в прошлом. — Ты пахнешь Аркадией, — говорит Хлоя, и Рейчел вновь видит в ней влюбленного подростка, неумело дарящего ей букет ромашек на какую-то годовщину; а ведь Прайс помнила, думает Эмбер, это я все время забывала про даты, путала дни недели и жила, не чувствуя часов. — Скучаешь по ней? — спрашивает Рейчел, забирая свое пиво — на темном запотевшем стекле остаются отпечатки пальцев. «Скучаешь по нам?» — Только не по колючему ветру, — внезапно улыбается Прайс, отставляя стакан. — От него было не спрятаться. — …разве что в том сарае на свалке. — Это был отличный дом. Через четверть часа Прайс окончательно теряется в разговоре — они перебирают с десяток тем, вновь возвращаются к дому, к людям, что были у них, к пережитым поступкам, и Хлоя растворяется в запахе Рейчел, словно нарочно пододвигающейся все ближе и ближе. Мотылек, летевший на запретный огонь, чтобы сгореть. Рейчел достает мятую пачку сигарет и протягивает ее Хлое; та закуривает — и время опять теряет свой ход вокруг них. Виски давно подошел к концу, как и третья бутылка пива Эмбер, а они все говорят — и не могут наговориться, словно кто-то открыл невидимый клапан. Рейчел почти плачет, как всегда, драматично поджимая губы и вытирая потекшую тушь салфеткой, но говорит, что справится. Просто сейчас время такое, повторяет все время она, сложное, трудное, но я справлюсь, я же Рейчел, я всегда справляюсь, Хлоя. И наклоняется все ближе. — Хочешь, сбежим, как мы мечтали? — выдыхает Эмбер ей прямо в губы. — Я завяжу. Брошу. Хоть сейчас. — Не-е-ет, — протягивает Хлоя, смеясь. — Я это уже слышала. Иди на хер, Рейч, больше я на это не куплюсь. Кое-чему меня жизнь на… Рейчел целует ее — колко, остро, влажно; и губы Эмбер слишком настойчивые и умоляющие, и Хлоя подается навстречу, выгибается в спине, обхватывает ее руками. Отчаяние терпким виски разливается между ними и погружает в янтарную бездну: они прижимаются друг к другу, проводят ладонями по телам, запускают руки в волосы, с болью сжимают и тянут. Макс так не делает; Макс целует не так, как Рейчел — у нее все такое мягкое, воздушное, наполненное верой и чистотой, будто она вкладывает в них всю себя до конца. Макс. Хлоя отстраняется так резко, что Эмбер не удерживается на стуле и чудом остается стоять на ногах. — Хлоя? — Отвали от меня. — Прайс вытирает губы тыльной стороной руки. — Иди на хер, Рейчел! Эмбер откидывает волосы назад и облизывается, словно пытаясь сохранить во рту ее вкус. — Мы все это проходили. Ты же все равно возвращаешься ко мне, Хлоя. Тебя же как магнитом тянет. Просто посмотри на себя. Посмотри на себя. Посмотри на себя. Посмотри на себя. В глазах парамедика загораются синие огни, не предвещающие ничего хорошего, но Рейчел этого не замечает. — Ничему тебя жизнь не учит, Прайс. Себе-то хоть не лги. Мне можешь сколько влезет. Хлоя сжимает руки в кулаки. — Посмотри на себя еще раз, Прайс. Ты такая жалкая из-за своей вечно безответной любви. — Эмбер забирает клатч. — Херово постоянно влюбляться не в тех, да? Хлоя молча смотрит на нее — и в баре вдруг становится ужасно тесно, словно стены начали сжиматься, и лампочка над головой Рейчел гаснет, забирая вместе с собой все осколки света. — Ну давай же, — продолжает Эмбер, и ее тело бросает в дрожь: действие малой дозы травки заканчивается, и ей срочно нужно раздобыть что-то посильнее. — Давай же, Прайс, просто скажи, что тебе нравится меня целовать. — Ложь, — цедит Прайс. — Серьезно? — Эмбер ломает, но она стойко сдерживает порыв согнуться и вывернуться. — Да ты когда меня с Прескоттом увидела, мы думали, что ты порежешь вены, и делали ставки, когда ты вернешься ко мне снова — вот такая, пьяная, с разбитой кружкой, приползешь на коленях, и ради чего, Хлоя? Ради меня? — Рейчел хохочет. — Как же ты опустилась, Прайс. — Она качает головой. — Мою жизнь спасаешь, а свою — не можешь. Ты же жалкая, Хлоя. Готова поспорить, ты до сих пор хранишь мои вещи, — хмыкает Эмбер, одергивая платье. — Ладно, меня ждут. Удар в лицо заставляет ее замолчать, а Хлою — застонать от боли в еще не до конца восстановленных суставах; и струйка крови из разбитых губ окропляет и без того алое платье Рейчел. Ее ноги подкашиваются, снова разъезжаются в стороны, клатч выпадает из рук — и через секунду она становится той самой Эмбер, которую Хлоя раз за разом находит в пыли и грязи, со сгорбленной спиной и тонкими, выпирающими костями. Иллюзия растворяется слишком быстро; опьянение ледяной волной сходит с Прайс, оставляя неприятный осадок. Перед Хлоей стоит, шатаясь, живой труп — останки прежней солнечной Рейчел. — Ты никак забыла? — Хлоя бросает несколько купюр на стойку и разворачивается. — Такие, как я, не умеют любить.* * *
У Хлои все валится из рук, из головы, из карманов; она неправильно накладывает повязку, долго ищет вену для укола, а после промахивается; Хлоя молчалива, как никогда, и вместо черного крепкого кофе пьет сладкий молочный чай с огромной порцией специй. Но никто не говорит ей ни слова, потому что Прайс — это Прайс; только Брук просит ее остаться в машине, когда они выезжают на третий по счету вызов, и парамедик засыпает прямо на сиденье, положив под голову куртку. Энджел забирается в пока еще пустую машину, перекладывает голову Хлои к себе на колени и набрасывает сверху плед. Десять минут сна — лучше, чем ничего; но даже такой сон — поверхностный, неглубокий — заставляет Прайс постоянно вздрагивать, словно ей снится кошмар. Тревор закидывает аптечку в кузов и щелкает зажигалкой — он тоже курит, правда, не так часто, как Прайс. Сквозь темные окна их грузовичка видно, как Брук, Стеф и Виктория выводят из дома пожилую пару и ведут к стоящей наготове «скорой». Зак стоит поодаль, заполняя бумаги. Прайс громко вдыхает и просыпается, тяжело дыша. — Эй. — Энджел смахивает волосы с ее лица. — Хлоя? Она трет глаза, на миг становясь похожей на растерянного ребенка, а потом влезает в куртку и дергает замком — ключи звенят во внутреннем кармане, царапая и без того разбитый телефон. — Прости, — говорит она, потянувшись к бутылке с водой. — Я вчера… — Это неважно. — Энджел качает головой. — Серьезно, просто забей. У всех бывают тяжелые ночи. Думаю, это последний на сегодня вызов — потом ты сможешь пойти домой и лечь. Хлоя мотает головой: — Мне нужно еще в одно место. — Попроси Чейз тебя закинуть, а я закрою смену. — Энджел мягко смотрит на нее. — Все свои, Хлоя. Все нормально. Не переживай. В машину заскакивают Брук с огромным эскимо на палочке, и Зак, пытающийся не смотреть на то, как она его ест; следом за ними забираются и остальные — переговариваясь и обсуждая прошедший день, они словно намеренно не замечают Хлою, и та, воспользовавшись ситуацией, аккуратно перелезает к Чейз. — Мне нужно на Фесседен Стрит. Закинешь? — Тяжелая ночь? — ухмыляется Чейз, захлопывая дверь и заводя мотор. — Бывают легкие? — уголками губ улыбается Хлоя. — Так довезешь? — повторяет она. — Будто есть варианты. — Виктория достает из бардачка пачку влажных салфеток и протягивает ей. — Создай хотя бы иллюзию, что ты умывалась. Твое лицо в пыли от куртки, — поясняет она, выруливая на забитую битком Ломбард Стрит. — Долго ехать? За окнами проносятся заправки и мелкие магазины — Ломбард-стрит пересекает всю восточную часть Портленда и упирается в Мост Святого Джонса; но им нужно свернуть на север — туда, в более бедные и менее красочные районы, такие как Кентон и Портсмут. — Когда надо? — спрашивает Чейз, поглядывая в зеркало заднего вида. — Вчера вечером. — Хлоя опирается локтем на опущенное стекло и достает пачку сигарет. — Двадцать минут, — говорит Виктория, облизывая безупречно накрашенные матовые губы. — Пятнадцать, если с мигалками. Десять, если с сиренами. — Это же злоупотребление… — Нет, это ты — сплошное злоупотребление, — поддевает ее водитель, пальцем показывая на сигарету. Хлоя хрипло смеется; Чейз, не дождавшись ответа, нажимает на кнопки — динамики оглушают находящихся рядом водителей сиренами, мигалки слепят сине-красными огнями. Зак из салона говорит, что они испортили самый романтический момент в его жизни. — Пялиться на мою грудь — это не романтично! — доносится до Хлои голос Брук. — Но она же такая красивая… — Ладно, — сдается Скотт, — тогда можно. Хлоя откидывается на сиденье и, подумав, тушит сигарету. К дому Макс они подъезжают при полном параде: тут и умудрившиеся поссориться Стеф и Виктория, и Брук, уронившая мороженое на Зака, и воющие на полную громкость сирены, и освещающие все вокруг себя фонари на крышах, и даже мигалки, которые Чейз намеренно забыла выключить. Неудивительно, что Колфилд вылетает из дома навстречу машине в одной пижаме и тапочках и с дикими глазами бежит по каменной дорожке, спотыкаясь на каждом шагу. — Что это за лохматое чудило? — Брови Виктории Чейз медленно ползут вверх, когда Хлоя ломится в еще заблокированную дверь, а вырвавшись на улицу, бежит навстречу взъерошенной девчонке. — Это любовь, — завистливо вздыхает Стеф. — Поехали на базу. Макс, обнимающая в этот момент Хлою, провожает глазами затухающие красно-синие маячки на крыше машины и затихший динамик, словно оставляющий за собой невидимый след в воздухе. — Боже, Хлоя, ты в порядке? Парамедик утыкается носом в макушку Колфилд и дышит ее запахом — медово-коричным, теплым, греющим; Макс молча прижимает ту к себе, комкая в пальцах ткань черной формы. — Макс, — тихо шепчет Хлоя, наклонившись к ее губам. — Пожалуйста. И время замирает.* * *
Хлоя с ногами забирается на скрипучую односпальную кровать, над которой повешен ловец снов с огромными перьями, и принимает из рук Макс чашку какао со взбитыми сливками. Для привыкшей к просторной квартире Прайс дом Макс кажется сараем с минимумом необходимых для жизни вещей: кроватью, холодильником, плитой и столом с одиноким деревянным стулом; но все это пестрит красками и мелочами, превращая полузаброшенный дом в уютное гнездо: дырки в выцветших обоях скрыты под фотографиями и плакатами, над окном звенящая японская подвеска с фурином посередине; и Хлое очень хочется подойти и почитать, что же там написала Макс, но она не находит в себе сил. Кровать оказывается неожиданно мягкой, покрывало — чистым, какао — вкусным, а Колфилд не спрашивает и не допрашивает ее, только делится проводом от зарядки для телефона и скрывается в ванной, откуда выходит с чистой футболкой в руках. — Тебе бы поспать, — мягко говорит Макс, опуская плотные шторы на окнах. Синий фурин тихо позвякивает в такт порывам ветра. — Даже не спросишь, где я пропадала? — устало улыбается Хлоя и, накрывшись одеялом, скидывает форму на пол. — Проснешься и расскажешь, — уверенно говорит Макс, забирая пустую кружку и подавая Прайс футболку. — Сейчас я радуюсь, что ты в порядке. Это самое важное. Хлое хочется спросить, где в таком случае ляжет сама Макс, но тут Колфилд распахивает летнее одеяло и забирается под него, удобнее устраиваясь у Хлои на плече. Фрагменты мозаики снова встают на свои места. Время вокруг них закручивается в спираль и вновь принимает свой привычный ход.
