Синдром спасителя

             

      и, быть может, это и есть твой тяжёлый крест,       что ты должен нести, чтобы кто-то не твой потом       умер с тобой, но с кем-то другим воскрес,       и на месте руин воздвиг       новый уютный       дом.

                                  В их первую ночную практику Джастин разваливается на переднем сидении, положив ноги на приборную панель, и старательно, с карандашом в зубах, изучает учебник по психиатрии. Каждые три-четыре страницы он ставит галочку напротив определенного предложения, загибает угол странички и продолжает читать дальше.       Хлоя, по привычке держащаяся только на кофе и крепких сигаретах, которые она курит на тогда еще стоявших скамейках со стороны улицы, пристает с глупыми вопросами к начальнику их бригады — высокому и смуглому мужчине с огромными мешками под глазами и охапкой документов, над которыми он корпит.       — А если фибрилляция высокая? А если нет в машине шприцов? А если нужно поднять? А если опустить? А если каталку не смогут удержать? А если…       Хлоя похожа на сине-розового неугомонного кузнечика: она прыгает вокруг старшего парамедика с открытой тетрадью, записывает редкие ответы, задает еще больше вопросов, не дает сосредоточиться. Высокая, хлесткая, нескладная, с волосами цвета фуксия, на которые кое-как напялена темно-синяя шапка, в форме с ярким значком «7», Прайс умудряется раздобыть где-то сэндвич, половину которого сразу же оттаскивает Джастину.       — Что ты делаешь?       Уильямс откладывает учебник, предварительно заложив карандашом место, на котором остановился, и, серьезно посмотрев на Хлою, отвечает:       — Ищу у себя симптомы психиатрических расстройств.       — Много нашел?       — В каждом по два или три. — Крошки белого хлеба ярко выделяются на черной форме. — Так легче запомнить. Смотри, короче, какая тут фишка…       Завтра зачет, послезавтра очередной экзамен, а до конца практики еще две недели; и весь мир у их ног просто потому, что Хлоя раздобыла два приглашения на концерт любимой группы в эту субботу, и плевать, что после смены; они молодые, крепкие, то ли еще будет.       — Скукотища! — тянет Хлоя, глядя на пустующее табло вызовов. — Вот бы пожар где или суицид…       — Или ужин, — вздыхает Джастин.       Тяжелая рука ложится на плечо Хлои, ласково треплет волосы, сдергивает шапку: Майкл, холеный, прожженный жизнью отличник курса, только-только вернувшийся с практики в пожарном депо, стоит за спиной Прайс.       — Успеется, Прайс, — улыбается он белоснежной улыбкой. — И пожары, и суициды, и ужины.       Майкл вызывает у нее священное благоговение, подростковый трепет: он старше всех на пять лет, ему почти двадцать восемь, у него за спиной целая жизнь и огромный опыт; но он все равно возвращается в места, где все начиналось: из спасателей — в пожарные, из пожарных — в парамедики; учеба — его жизнь, и Майклу это нравится.       Хлоя смеется, поднимает упавшую шапку, отряхивает ее и говорит заговорщическим шепотом:       — Пойдем покурим!       — Парамедику не пристало курить, — откликается начальник с другого конца площадки. — Даже не думай, Прайс!       — И как услышал, скотина…       — Прайс!!!       — Простите, шеф, — извиняется Хлоя, закладывая сигарету за ухо. — Парамедику не пристало также жрать, спать и…       — Хлоя Прайс!!!       Она закатывает глаза и, спеша скрыться от разгневанного начальника, юркает на склад.       Здесь нет окон, и только тусклая серая лампочка освещает огромные стеллажи и гудящие холодильники без света внутри. Хлоя всматривается в полки, открывает несколько мягких сумок в надежде найти что-то стоящее и интересное, чем можно будет себя занять, но там только аптечки и какие-то лекарства. Едва сдерживая вздох разочарования, она уже хочет выйти, как на глаза попадается небольшой железный шкафчик с баллонами для маркировки машин.       Она выбирает серебряный — ей нравится сочетание черного и серебра — и вновь бежит к Джастину, стремясь похвастаться добычей.       — Ну что ты как ребенок. — Светловолосый Бен, переговаривающийся с Майклом, подслушивает их разговор. — Тем более зачем нам серебряный цвет, вот ведь белый, он лучше выделяется…       Но Хлою не остановить: ей девятнадцать, она только-только научилась брать от жизни все, не глядя на запреты и не вчитываясь в уставные строки; поэтому Джастин — верный спутник и соратник — отвлекает бригадира глупыми вопросами, пока Майкл и Бен стоят на стреме, а Хлоя выводит с другой стороны машины ярко-серебряную цифру «семь», будто навсегда запечатляя в памяти их состав.       Она еще не знает, что уже через несколько недель начальник сменится и занявший его место Майкл разрешит оставить эту серебряную семерку; а потом к ним придут еще трое — и семь станет их счастливым числом.       Как и не знает, что это будет единственная спокойная ночь в их практике — без единого вызова, тихая и наполненная какой-то своей романтикой, запахом кофе и дешевыми бутербродами, одолженными у соседних бригад.       А пока семерка пахнет свежей краской, баллончик заляпывает пальцы Прайс серебром, гневный вопль шефа ставит им всем еще две смены подряд, но, несмотря на это, они смеются и дают «пять» друг другу теплыми ладонями; и Хлоя понимает самое главное.       Она не одна.       

* * *

      Макс просыпается первой, наспех принимает душ, кое-как натягивает сарафан и, подхватив сумку, убегает на пары — вторник, восемь утра, в руке ледяной лимонный чай, в наушниках Jason Walker, поющий о силе любви.       Сердце выстукивает: Хлоя, Хлоя, Хлоя.       Пары летят незаметно: фотография, нелюбимая математика, теория искусства, практика по съемке объектов, результаты контрольной с долгожданным «А-», обед с Самантой — наскоро запихнуть в себя суп и салат и бегом домой, к Хлое, готовить для нее утренний кофе и жарить яичницу с беконом.       Пара булочек с корицей, купленных для них двоих по пути домой, медленный автобус, бесконечный плейлист — и вот Макс вбегает в свое жилище: конура, да и только, стыдно показывать перед Хлоей, но она обязательно приведет все в порядок, вычистит до блеска, только бы Прайс осталась, только бы сварить ей кофе, уткнуться в плечо и похвастаться идеальным снимком, работой на «А-», успешной практикой.       — Хлоя? — радостно восклицает Макс с порога, сбрасывая красные кеды и джинсовку. — Завтрак!       Но Колфилд встречает только пустая постель и тихий звон фурина. От Хлои Прайс остается лишь пустая кружка на столе и едва уловимый горьковатый запах лекарств.       Макс бы отдала все время мира за одну минуту с Прайс.       Но Хлоя упорно не хочет этого.       

* * *

      Хлоя хочет, чтобы все было понятно и просто — поэтому утром она просыпается от звука захлопнувшейся за Макс двери, кое-как натягивает форму, находит кружку, выпивает ледяной воды и вызывает такси до своего дома.       Душ она принимает у себя; а потом в красно-желтой длинной футболке забирается на стул и открывает почту.       Четыре файла — четыре истории жизни. Хлоя Прайс. Нейтан Прескотт. Рейчел Эмбер. Макс Колфилд. Выжившие в Аркадии Бэй. Избранные. Отобранные самой природой. Мерзкие слова, вертевшиеся раньше в газетах, желтят отсканированными страницами из архива; но Хлоя нажимает «печать» и, пока принтер работает, успевает налить себе кофе и проверить телефон.       В тридцати с лишним вчерашних смс от Макс кроме «Где ты?» и «Все в порядке» обнаруживается странное «Мне совсем нехорошо», но Хлоя быстро выбрасывает это из головы: вчера вечером Макс выглядела вполне здоровой, а сегодня утром и вовсе умчалась на пары, значит, недомогание не такое уж и серьезное. По крайней мере, она разберется с этим попозже.       Принтер поочередно выплевывает листки, и через некоторое время все четыре истории лежат перед ней.       История Макс занимает десять с половиной листов — в основном это адреса и фамилии, но есть пара фотографий и даже данные паспорта.       Прайс делает глоток горячего крепкого кофе и углубляется в чтение.       «Меня забрали в Сиэтл родственники, — звучит в голове голос Макс. — Окончила там школу, в этом году поступила в университет, но мое общежитие разнесло на кусочки».       Хлоя еще раз просматривает заглавную страницу: все адреса жительства Макс и краткие сведения о ней. Государство действительно заботится о детях, попавших в подобную ситуацию: в неполные одиннадцать лет, сразу после катастрофы, она попала в приют, откуда в четырнадцать ее забрала фостерная семья, но в том же году Макс вернулась обратно. Под сноской-штрихом Хлоя читает о депрессивном, почти суицидальном поведении подростка и странных наклонностях к причинению себе травм. В шестнадцать Колфилд сбежала — очередная пометка «отправилась на поиски погибших родителей», — но быстро вернулась; в семнадцать кое-как окончила школу при приюте и подала заявление в университет по программе сирот, где поступила на первый курс.       И все.       Ни одного слова о родственниках или о Сиэтле.       Хлоя смотрит на высокий средний балл — почти 4,2 в школе; читает заключения осмотров у психиатра — каждые полгода до восемнадцати Макс наблюдалась в специальном центре. Каждый из них писал одно и то же: замкнута, депрессивна, асоциальна, не воспринимает реальность целиком.       Некоторые утверждали, что она винит себя в гибели Аркадии, но Хлоя только фыркает, вчитываясь в кривые строчки. Как десятилетний ребенок может разрушить целый город?       На остальных листах — адрес приюта, телефон фостерной семьи и даже номер куратора. Все данные, каждое сведение, занесенное вплоть до двадцать первого сентября — ее восемнадцатилетия. День, когда Макс Колфилд сама смогла распоряжаться своей жизнью, имея минимальное социальное пособие.       Хлоя шумно выдыхает, не зная, как реагировать. Жизнь Макс — это ее личное дело, повторяет она себе. Мы даже не были знакомы, чтобы говорить ей правду, пусть и не такую страшную.       Значит, Макс не покидала Портленд с тех пор, как ее сюда привезли.       Все не так страшно, поджимает губы Хлоя. Могло быть хуже. В тысячи раз.       Доверяй, но проверяй, да?       Но последние строки в файле — очередное заключение психиатра — ударяют Прайс под дых.       Черным убористым почерком некий мистер Дженсон пишет, что у Макс склонность к патологическому вранью и фантазированию.       «Считает, что способна управлять временем, — пишет Дженсон. — На просьбу продемонстрировать отвечает, что это приведет к очередному разрушению, как было с Аркадией Бэй. Рекомендовано интенсивное лечение».       Хлоя пытается разобрать записи еще с час, но ничего не находит — только на последнем осмотре Макс, видимо, в чем-то сознается или придумывает историю, на остальных — обычные слова вроде «сдержанна, замкнута, закрыта».       Прайс закуривает — первая сигарета за утро — и забивает в гугл имя и фамилию психиатра. «Доктор Мишель Дженсон, — выдают первые же строки, — практикующий психиатр и психотерапевт». Видимо, он такой один на весь Портленд.       Хлоя складывает все бумаги, касающиеся Макс, в папку и, бросив взгляд на часы, решает начать с самого очевидного.       

* * *

      «Форд фьюжн» пересекает Уилламет за считанные минуты — в такое время в городе еще нет пробок, и, вылетая на Пауэлл Бульвар, через пятнадцать минут оказывается у большого офисного здания.       Доктор Дженсен принимает на четвертом этаже, в самом углу — и Прайс приходится долго искать парковку, а затем и правильный вход; запутанность офисов — фирменный знак всего города.       Милая секретарша, сидящая за столом прямо в коридоре, фальшиво улыбается ей и уточняет, на какое время записана Хлоя. Парамедик убирает со лба синие волосы и авторитетно заявляет, что она здесь по важному делу. Очень личному, добавляет она.       Секретарша кивает, бормочет что-то про анонимность и скрывается за белой пластиковой дверью, видимо, служащей входом в кабинет. Хлою передергивает: она ненавидит дешевые офисные пространства вроде этого.       Она ждет с полчаса, прежде чем ее приглашают в кабинет: цветы через каждые полметра, журчащий фонтанчик посередине, большой матово-черный стол и кушетка перед ним с мягким креслом; на столике рядом — пузатый белоснежный чайник и две крошечные чашки.       — Пуэр, — слышится вкрадчивый голос. — Завариваю его каждый раз перед трудным разговором. Что вас привело ко мне?       Хлоя поворачивается на звук — и видит стоящего перед ней мужчину с седой бородкой, в синем костюме, непривычно жарком для такого времени года. Опираясь на трость, он садится в кресло и жестом предлагает Прайс сесть на полукровать перед собой.       — Хлоя Прайс. — Парамедик снимает пиджак и перебрасывает через руку, оставаясь в тонкой серой майке. — Я пришла поговорить по поводу одной девочки.       Она осторожно присаживается на край диванчика, стараясь не облокачиваться и держать спину ровно; ее рюкзак, небрежно брошенный у ног, совершенно не вписывается в эту картину истинного дзена.       Мишель складывает пальцы друг с другом, расслабленно закидывает ногу на ногу и внимательно смотрит на Хлою. Он немолод, ему лет пятьдесят; и некогда зеленые глаза за очками-половинками совсем выцвели, став почти серыми.       — Я вас слушаю, мисс Прайс.       Хлоя набирает в грудь воздуха, расстегивает рюкзак и протягивает ему историю Макс. Пока Дженсон мельком просматривает файл, иногда кивая сам себе, Прайс пытается донести до него важность своего визита:       — Эта девочка была у вас в сентябре прошлого года, за неделю до своего совершеннолетия, потом она нигде не наблюдалась. И вы единственный, кому она открылась, если судить по записям…       — Мисс Прайс, — Дженсон смотрит на нее, приподняв очки, — вы же понимаете, что врачебная тайна…       — Она меня пугает, — на выдохе произносит Хлоя. — Я знаю. Я понимаю. Я осознаю, что есть уставы, доктор. Мне бы хоть что-то знать. То, что можно. Что она…       — Не опасна ли она для общества? — Мишель возвращает ей файлы. — Нет. Не опасна. Вы это хотели услышать?       Хлоя качает головой.       — Мы встречаемся. Что-то вроде… отношений, — говорит она, закусывая губу.       — Так чем я могу вам помочь? — Доктор разливает чай по чашкам и протягивает ей одну. — Выпейте. Станет легче. Максин тоже любила этот чай, — добавляет он. — До тех пор, пока не разбила мне весь сервиз.       — Разбила?       — Мы виделись трижды, мисс Прайс. Я не писал свое заключение до самого конца: считал, может, она откажется от своих слов, изменится, поймет, что нельзя жить в выдуманной реальности. Но она не согласилась, и мне пришлось… — Он пожимает плечами. — Написать правду. Называйте это так.       — Так что с сервизом?       — Пока я писал заключение, Максин перевернула стол. Это нормально в ее состоянии — в день нашей последней встречи она выглядела очень изнуренной, словно не спала несколько ночей, хоть и утверждала, что все хорошо. А эти рассказы…       — Что она умеет управлять временем? Или что она разрушила Аркадию? — уточняет Прайс.       — И то, и то, — кивает доктор. — Одно — следствие другого. Ребенок, который винит себя в смерти родителей, — это не нормально, но в целом приемлемо. Но ребенок, который винит себя в смерти всего города, — это уже слишком даже для психиатрии. И при этом, обратите внимание, Максин была в достаточно… взрослом, скажем так, возрасте. Понимаете, мисс Прайс, — продолжает Мишель, делая глоток чая, — к восемнадцати годам у человека уже есть что-то, к чему он хочет стремиться. Слава, друзья, отличная учеба, великая профессия космонавта — любые стремления, как и формируется целая база желаний от базовых покупок до постройки дома и заведения двадцати собак. У Максин этого не было. Все, что она хотела, — убить в себе время. Это был ее универсальный ответ на все мои вопросы. Но спросите ее как-нибудь, который час — она не сможет ответить даже примерно, из чего я сделал вывод, что ее биологические часы живут по-другому. Возможно, у нее задержки в развитии. Не рискну утверждать.       — Я тоже из Аркадии, — говорит Хлоя, вертя в руках маленькую чашку. — Я была там, когда нас спасали.       — Я слышал про город. Примите мои соболезнования…       — Мне это не нужно, — отмахивается Прайс. — Хотите помочь? Расскажите про Макс все, что знаете. Все, что мне нужно знать. Дело не во врачебной тайне, верно? Ведь она уже нарушена: у меня есть все ваши записи. Дело в вас самом, доктор Дженсон. Ведь так? — Синие-синие глаза Хлои пронзают его насквозь. — Так вот, док, послушайте внимательно: эта девочка — все, что у меня есть. И пусть она подорвала Аркадию или убила сотню человек — я не сбегу. В детские фантазии насчет времени я не верю, но если она больна — я хочу помочь ей. У нее ведь нет никого, вы должны это знать! Кто защитит ее, если не я?       — Вы пришли ко мне, мисс Прайс, — протягивает доктор, дослушав ее, — вместо того, чтобы самой поговорить с ней. Это нечестно. Не считаете?       — Я пытаюсь быть взрослой, — вздыхает Хлоя. — Я не хочу никого травмировать. Мне просто… Она странная. Временами у меня чувство, что она знает, что со мной происходит, — признается она, откладывая пиджак в сторону и все-таки облокачиваясь на кушетку. — Она пишет мне сотни сообщений. И… Это прозвучит глупо, но она будто чувствует, когда я в опасности.       — Кем вы работаете, мисс Прайс?       — Я… — Хлоя запинается. — Я парамедик в западной больнице. Это важно?       — Конечно. — Дженсон кивает. — У Максин отлично развита рефлексия и эмпатия, что характерно для ее состояния. Еще у нее замечательная интуиция. И, — он поджимает губы, — привязанность. Думаю, она к вам действительно привязана. Это для нее как необходимость. Как способ выжить.       — Я что-то вроде якоря? — догадывается Хлоя. — Удерживаю ее от фантазий?       — Да-да, якорь. Идеальное сравнение. — Он складывает руки на груди. — Она цепляется за вас и таким образом усиливает свои чувства. Думаю, она просто отчаянно хочет любви. Мы все в ней нуждаемся, мисс Прайс. В, как вы сказали, сотнях сообщений, пусть даже и неотвеченных. Это необходимость каждого человека, просто у Максин она выражена сильнее, чем у других, да и возраст играет свою роль. Я могу рискнуть предположить, что, влюбившись или полюбив, она откроет сама себя с другой стороны. С той, где нет места фантазиям. В конце концов, если девочке хочется думать, что она повелитель времени, пусть думает. Главное, не давать этому переходить границы.       — Другие писали про депрессию и склонности к самоповреждению. — Хлоя задает последний вопрос.       Пуэр оставляет вязкость на языке и неприятный горьковатый привкус, и Прайс ставит чашку обратно на поднос, не допив.       — Я как-то просил ее показать руки — ни шрамов, ни каких-либо следов самоистязания я не заметил, — пожимает плечами доктор. — Возможно, они скрыты. А может, их и не было вовсе. Но я не поставил бы ей депрессию, нет. Точно не тогда, когда мы встретились впервые, да и потом тоже. Расстройство поведения — да. Максин очень любит фотографировать, — вспоминает он. — Она все время носит с собой…       — Полароид, — улыбается Хлоя.       — Да, у нее что-то такое, винтажное. Возможно, со временем это перерастет в нечто большее, чем просто любовь к фотографии. Подобные ей очень талантливы. Знаете, мисс Прайс, я подумал — может быть, вам попросить ее показать время?       — Время?       — Да, на снимках. Может, Максин сможет его как-то сфотографировать. И вы сможете все понять. Пусть отобразит все, что для вас важно, все ваши вопросы, в фотографиях. Я уверен, — Дженсон встает, опираясь на трость, — она справится. К сожалению, у меня пациент. Был рад с вами пообщаться.       Хлоя поспешно собирается, благодарит и выходит из кабинета, запустив руку в волосы.       — Мисс Прайс! — окликают ее сзади.       Дженсон хромой походкой достаточно быстро достигает ее.       — Вы забыли пиджак.       — Спасибо, — растерянно благодарит Хлоя.       Во рту все еще горчит.       

* * *

      Хлоя останавливается у окна «Мак-экспресс» и, жуя на ходу чизбургер, едет по Авеню Элбина — маленькой узкой улочке на севере города. Время быстро движется к четырем, и Хлоя ругает себя, что опять мало спала — ночная смена, как всегда, обещает быть сложной.       Детский приют «Bradley Angle House» расположен позади школы — наверное, именно в нее когда-то ходила Макс — и представляет собой небольшое двухэтажное здание с бело-розовой вывеской и табличкой с их контактным номером телефона и надписью «Мы поможем».       Но как бы Хлоя ни ломилась внутрь, как бы ни просила поговорить с ней хоть кого-то — все обходят ее стороной, словно Макс Колфилд стала именем нарицательным, которое нельзя произносить вслух. Лишь одна женщина, моющая полы в туалете, куда заходит Хлоя перед отъездом, произносит странную фразу:       — Здесь вы ничего не найдете.       — И куда мне? — бросает Хлоя, умывая руки душистым мылом.       Женщина пожимает плечами.       — Отлично. Спасибо за совет, — огрызается Прайс, раздраженно встряхивая мокрыми руками. Капли воды разлетаются по стенкам.       Прайс идет по коридорам приюта, чеканя шаг, и в полном замешательстве толкает от себя стеклянную дверь, выходя на залитую солнцем улицу. Прислонившись к нагретому металлу машины, Хлоя достает пачку сигарет и демонстративно закуривает прямо под запрещающим знаком.       Мысли расползаются в разные стороны, и она возвращается к началу — а зачем, собственно, она так тщательно выискивает что-то о Макс, почему не спросит сама? Память генерирует воспоминания, анализирует их встречи и поступки — Колфилд явно не из тех, кто будет откровенничать.       Распахнув дверь машины, Хлоя докуривает, в десятый раз перечитывая первую страницу — у нее осталось еще много зацепок, начиная от социальной службы и заканчивая школой, но интуиция подсказывает ей, что нужно копать глубже.       Зажав новую сигарету между зубов, Хлоя одной рукой держит разлетающиеся от ветра листы, а второй набирает единственный контактный номер фостерной семьи.       Трубку снимают после пятого гудка, раздается шуршание, и юношеский голос с легкой картавостью отвечает:       — Дом Грэхэмов.