Синдром спасителя

                    

      и ведь уводят, кладут на место, глаза повяжут и жмут курок.       и не жаль любви, только жаль слова, что навылет в грудь.       каждый вопль, ужасный вопль «с тобою никто не смог»       встанет стеной между тобой и тем, чего не вернуть.

                           Когда Хлоя возвращается домой, чтобы переодеться и поужинать, ее сердце отбивает чечетку, а в висках до головной боли стучит и бьется по венам взбудораженная событиями кровь.       Грэхэмы оказываются добрейшей семьей на земле — и отцу, и матери за шестьдесят, и Хлоя сначала думает, что Уоррен их внук, но ошибается. Ее угощают чаем и пирогом с джемом, кивают в такт словам — да, было дело, была такая Макс Колфилд, конечно, помним, как же забыть-то?       — Трудная девочка, — говорит миссис Грэхэм. — Тяжелый подросток, плохое прошлое, искалеченное детство. И комнату ей дали, и одежду, и в школе Уоррен помогал; мы ей, помнится, кроссовки купили, да только она их попросила вернуть в магазин, говорила все, что недостойна носить подобное. В общем, — женщина ставит на стол кружку со сладким чаем, — девочка была хорошая, но уж больно тяжелая для нас, старичков; мы ведь немолоды, своих детей нет, вот и взяли — Уоррена и Максин, Максин и Уоррена, думали, человеками станут, помогут нам, а как оно оказалось — Максин сама просила ее вернуть, все твердила про убийства какие-то, а однажды, — она выпучивает глаза и шепчет, почти крестясь, — однажды я ее застала за тем, как она себя ножичком кромсает, туда-сюда, под коленями, непонятно зачем. Отвели мы ее, значит, к врачу, а тот посоветовал ей таблетки пить да фотографировать.       — Фотоаппарат свой, — продолжает мистер Грэхэм, сильнее запахивая плюшевый халат, — таскала везде, вся комната в снимках была, жаль, ремонт Уоррен нам сделал, все выбросил, да и девчонка сама многие с собой утянула, говорила, что на память. В общем, полгода мы с ней промучились и потом назад вернули, ужас, как вещь какую-то, все сами сожалеем об этом, думаем, может, стоило ее оставить?       — Нет, не стоило, — быстро отвечает Хлоя, — с ней все хорошо. Правда. Уоррен, говорят, ты с ней дружил? — чуть привирает парамедик.       — Пытался, — вздыхает подросток, — но она одиночка, ей друзья не нужны. Ей вообще никто не нужен, кроме ее фотика и компьютера.       — Это вы ей подарили ноутбук? — Хлоя вспоминает черный лэптоп на столе у Макс.       — Я, — гордо говорит Уоррен. — Накопил и подарил. Она была чертовски рада. А на следующий день она вернулась обратно.       Уже прощаясь и благодаря за чай, Хлоя принимает с собой одноразовый контейнер с куском пирога — «вдруг увидите Макс, так передайте, что скучаем и помним, а нет — сами съешьте» — и ощущает полный душевный раздрай, словно ее изнутри порвали на несколько миллионов лоскутков да так и развесили по всему городу с подписью: душа Хлои Прайс.       В семь звонит Брук — кашель, простуда, температура под сорок; следом за ней и Тревор — сопящий и говорящий в нос; и Хлоя думает о том, что работать в ночь впятером — то еще удовольствие.       — За свой счет, — говорит она в трубку и слышит радостное «спасибо» от обоих.       В семь тридцать Хлоя пытается заснуть, но все мысли вертятся вокруг Макс, и она чувствует себя пчелой, накрытой пластиковым стаканчиком — можно, конечно, вырваться, но для этого нужны силы и рвение, а еще неплохо бы иметь мозги и хоть что-то в сердце.       В восемь Прайс пишет сообщение Макс о том, что да, завтра они выпьют вместе кофе и поболтают, и Колфилд отвечает, что ей бы хотелось подарить Хлое кое-что, а вот догадайся, подумай, никогда не угадаешь.       Макс пишет в пустоту: «Я скучаю»; Хлоя отвечает тишиной в груди и тяжелыми мыслями.       Она чувствует ложь — не эту, не сиротско-приютскую, на это ей плевать, просто есть в Колфилд что-то, что заставляет ее осторожничать, не бросаться грудью на амбразуру, не бежать на эшафот, клянясь в преданности и честности. Макс ее до сих пор пугает и держит в напряжении, заставляя чувствовать тревогу и одновременно с этим сладкое покалывание в груди.       Пирог давно уже остыл на столе, а Хлоя все смотрит на этот кусок бисквита и не может понять, почему Макс выросла такой — винящей себя во всех бедах, с чувством вины и груза на хрупких плечах, но мозг отказывается думать логично, словно кто-то закрыл все страхи Прайс в огромный железный ящик и запечатал на замок.       Только вот ящик дал трещину, и, пока парамедик все еще вертится под одеялом, пытаясь поспать хотя бы час, в эту трещину пролезает что-то жгучее, неприятное, колющее, и у Хлои сводит лопатки.       Поспать ей все же удается — кое-как, постоянно просыпаясь и снова проваливаясь в бездну вопросов без ответа.       На работу Хлоя едет в состоянии, близком к адреналиновому шоку; зрачки расширены, в термосе черный-черный кофе, волосы растрепаны, черная куртка, все еще пыльная, кое-как накинута на плечи.       Слишком много информации требует слишком много времени для ее осмысления.       Энджел радостно кивает ей, Зак пожимает руку, Чейз вяло машет с водительского места, а Стеф и вовсе спит, подложив под голову ультрастерильные повязки.       — Брук и Тревор одновременно свалились с насморком, — объявляет Хлоя. — Хоть убей, не пойму, что с ними делать.       — Понадеемся, что не дадут серьезных вызовов, — пожимает плечами Энджел.       Хлоя быстро переодевается, заправляет волосы за уши и подходит к стойке с документами, забирая со стенда папку с номером «7» — вложенный в нее красный лист пестрит оранжево-черными буквами.       Левой рукой отмечая состояние бригады, правой она забирает у Виктории бланки по машине, а затем громко зачитывает вслух:       — В связи с вечеринками выпускников сразу в трех университетах Портленда в ночь с субботы на воскресенье приказом мэра велено дежурить всем бригадам. Особое внимание следует уделить северному, юго-западному и центральным регионам. Патрулирование территорий не возбраняется, — заканчивает Хлоя. — Ниже перечислены сами универы: Портлендский центральный, Орегонский научный, что на Джексон-роуд, и Уилламеттский. Почти все попадают в наш район.       — Отстой, — вяло отзывается Стеф, потирая сонные глаза. — Меньше всего я хочу спасать блюющих студентов от передоза.       — Можешь не спасать, — доносится до них ехидный голос Чейз. — Тебя не просят.       — Разгар лета, — пожимает плечами Зак, — что мы хотели? Везде и всюду празднуют. Хорошо, что центральные тоже будут, и «скорые» наверняка поставят на дежурство. Оно же к лучшему. Премию дадут, — мечтательно произносит он.       — Мечтай, — фыркает Прайс. — Кстати, нашу базу отнесли к центральным, — смеется она. — Наверное, решили, что у нас больше всего бригад. Вот путаница начнется…       — Не звони им, — Стеф выбирается из фургона, — начнут еще орать на нас и добавят втрое больше смен.       — Хватит трындеть, — командует Чейз из машины, — у нас вызов.       Одновременно с ее словами на табло высвечивается семерка; и Хлоя, кое-как распихав бумажки по полкам, запрыгивает в уже заведенную машину.       — Ну, что у нас? — Она спешно проверяет аптечку. — Черт бы побрал, смена с полуночи, какого хрена, сейчас без четверти двенадцать… Ничего не успела!       — Девчонка на крыше, хочет сброситься, — говорит Стеф.       — И ради этого нас дернули? — закатывает глаза Тревор. — Мы им что, бесплатная психологическая помощь? Или нам дадут рупоры и мы будем ее отговаривать?       — Ты идиот, — отвечает Чейз, включая мигалки. — Мы должны ее спасти, если она упадет.       — А если там семнадцатый этаж???       — Всем насрать, — лаконично пожимает плечами Виктория, включая «дворники» на машине: мелкий дождь настойчиво стучит по стеклу.       

* * *

      К шести утра каждый из ее бригады успевает назвать эту смену ночью суицидников. За семь часов они побывали на трех вызовах, где кто-то пытался покончить с собой: девушка на крыше из-за карточного долга, парень в ванной из-за несчастной любви и молодая женщина из-за проблем в семье; а кроме того, две аварии — и обе с нетрезвыми водителями, не рассчитавшими скорость. Пять спасенных жизней отправляются в копилку каждого из них, и, хоть смена заканчивается удачно, они чувствуют себя бесконечно уставшими.       Прайс заморачивается с бумагами, путает даты и выезды, но на помощь внезапно приходит Виктория — ледяными тонкими пальцами отобрав у нее папку, она сама заполняет все и получает в ответ взгляд, полный благодарности.       Они прощаются до утра пятницы — впереди выходные, а после — очередные долгие смены и ночные дежурства; и Энджел вызывается проводить Хлою до автобуса.       — Помогла инфа? — прямо спрашивает Линн, когда они выходят из гаража.       — Не очень, — вздыхает Хлоя, щелкая зажигалкой. — Все еще больше запуталось.       — Помочь? — Он поправляет рюкзак с десятком значков на нем. — Только скажи.       — Я не знаю. — Хлоя глубоко затягивается. — Я не разбираюсь в детях и в сумасшедших. А в сумасшедших детях — особенно. Почти взрослая девчонка придумала сказку про управление временем, сама же в нее поверила и взвалила на себя груз ответственности за гибель тысяч людей. Где это видано, а? — с горечью произносит Прайс. — Чтобы дети так себя вели. Чтобы люди так себя вели. Я не знаю, Эндж. — Она выдыхает. — Все сложно.       — Люди придумывают ложь, чтобы защититься, — безмятежно произносит парамедик. — Осталось ответить на вопрос, от кого и зачем — и мозаика сложится. Или просто поговорить напрямую.       — Я не могу. — Хлоя останавливается у лавочки с кофе и заказывает двойной латте. — Мне страшно.       — Двойной американо со сливками, пожалуйста. — Эндж протягивает пять долларов. — Чего ты боишься, Хлоя?       — Я уже слишком много сделала, чтобы ничего не бояться, — подумав, отвечает Прайс. — Теперь я переживаю, что она думает, будто я специально все это разведываю, потому что не доверяю ей и…       — Стоп, стоп, стоп, — поднимает руки Эндж. — Спокойно. В конце концов, ты ничего такого не сделала. Верно? Это просто информация, которую ты добыла. Только ты решаешь, что с ней делать. Я вот, например, оставил бы ее пока при себе. Она бессмысленная. Ну, фантазирует девочка. Ну и пусть себе фантазирует, с возрастом все это проходит, знаешь же, как это бывает.       Хлоя забирает два стакана, протягивает один Линну, и они бредут по безлюдной улице к остановке, освещаемые только солнечными лучами, которые путаются в волосах Хлои и задерживаются там навсегда, согревая голову.       — Я поговорю с ней завтра… то есть сегодня. Вечером. Наверное, — вздыхает Хлоя. — Просто она подросток и может остро отреагировать. Перевернуть стол, например, — вспоминает Прайс слова Дженсона.       — Пусть переворачивает, это можно пережить.       — Я попробую, — кивает Хлоя. — Спасибо.       — Без проблем, Хлоя, — улыбается Энджел.       Прайс останавливается и обнимает его так, как, наверное, когда-то обнимала Джастина; вдыхает запах улицы и горьковатого парфюма.       Солнце сменяет тучи, и на безоблачном рассветном небе распускаются золотые узоры от его лучей.       

* * *

      Они сидят за столиком в Старбаксе — там же, где сидели несколько недель назад, на самой первой встрече; все тот же вид из окна на ветреный Уилламет, все те же имена на стаканчиках, все такая же растрепанная Макс в вечном ярко-желтом сарафане, серой джинсовке и кедах на босу ногу, внимательно кивающая в такт рассказам парамедика и даже чуть наклоняющая голову, словно для того, чтобы четче слышать каждое слово Хлои.       — Жарко, — жалуется Макс, снимая джинсовку. — Возьму себе холодный чай. Тебе взять что-то?       — Еще кофе, — кивает Хлоя. — Я плохо спала.       Макс улыбается и уходит, захватив цветной кошелек, а Хлоя все смотрит на ее хрупкую фигурку и не может оторвать взгляда от выпирающих косточек на плечах, россыпи веснушек на спине и тонких лямок нежно-кремового белья, оставляющего красноватые следы на светлой коже.       Хлоя протягивает ноги в свободных шортах защитного цвета, поправляет майку с черепом и думает о том, что неплохо бы купить себе пару вещей на такие вот жаркие вечера. И пусть в ее черном рюкзаке с логотипом «VANS» лежит толстовка на случай прохладной ночи, ей все равно нужно что-то менее открытое.       Макс взъерошивает волосы, расплачивается на кассе, получает в подарок засахаренный листик мяты и возвращается к столику.       — Плохо переношу жару, — вздыхает она. — Больше люблю осень. Дожди, ветра…       — Суицидники, — поддакивает Прайс.       — Хлоя!       — А что сразу Хлоя? — Парамедик стучит костяшками пальцев по столу. — Я что, виновата, что ли, в их осенней депрессии? Кстати, — она поднимает указательный палец, — теперь за каждого спасенного суицидника нам будут доплачивать по семь баксов. Нехило, да? Жизнь за семерку.       — По-моему, цифра семь тебя преследует, — серьезно говорит Макс. — Не задумывалась об этом? Может, это твое счастливое число?       — Ага, — закатывает глаза Прайс. — Что-то особо счастья оно мне не приносит.       — Ты просто не умеешь ценить то, что имеешь! — взмахивает руками Колфилд.       — Ну давай, начни мне впаривать про голодающих детей в Африке!       — Откуда ты…       — Зеленый чай с сахаром и мятой для Макс и большой латте для Хлои! — раздается голос бариста.       — Я заберу. — Хлоя подрывается с места и возвращается через несколько секунд. — Иногда ты до ужаса банальна! — говорит она, поудобнее усаживаясь. — Что за странную штуку ты пьешь?       Макс молча протягивает ей пузатый прозрачный стакан с цветной трубочкой; в мутной зеленой жидкости плавают листики мяты пополам со льдом, и Хлоя с опаской подносит трубочку ко рту, делая глоток.       — Как зубная паста, — резюмирует она, возвращая напиток Макс.       Колфилд смеется:       — Я люблю все необычное.       — Например? — прищуривается Хлоя.       Макс отчего-то вспыхивает и вцепляется в пластик до побеления костяшек. Синие глаза Хлои насквозь просверливают ее внимательным взглядом, но Колфилд молчит, а потом и вовсе переводит тему:       — Я хотела тебя попросить.       — Валяй. — Прайс откидывается на кресле, медленно потягивая кофе.       — К концу семестра мне надо подготовить проект, что-то вроде репортажа о ком-то, — вздыхает Макс, сильнее сжимая стакан. — Рассказать о жизни других людей. Тех, кто важен… для меня. Я бы хотела выбрать тебя, если ты не против. Сделать несколько кадров твоей работы, задать тебе несколько вопросов. Я не журналист, нет, — быстро добавляет она, — не подумай, я не навязываюсь, просто… Просто мне кажется, это будет идеально.       — И что требуется от меня? — спрашивает Прайс.       Макс оставляет в покое стакан, делает пару глотков, вылавливает листик мяты трубочкой и сует его в рот, медленно прожевывая, словно оттягивая момент.       Хлоя ее не торопит.       — Я бы хотела поездить с тобой, когда ты работаешь, — едва слышно говорит она, и лицо ее покрывается пятнами от волнения. — Если нужен пропуск или бумага — я все раздобуду, если ты, конечно, не против… Я буду тихой-тихой, просто сделаю снимки и все! Не буду никуда лезть, ты же знаешь! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!       «Тех, кто важен. Для меня».       Хлоя смотрит в умоляющие серые глаза Макс, на руки, сложенные в молитвенном жесте, на дрожащие от волнения ресницы и вздыхает.       — Ладно, Колфилд.       Лицо Макс сияет.       — Правда?       — Правда. — Хлоя не может сдержать улыбку, глядя на хлопающую в ладоши Макс. — Когда нужно сдать этот проект?       — До понедельника.       Хлоя быстро просчитывает все варианты в уме: пятница — утренняя смена, весь день на ногах; ночь с субботы на воскресенье — патрулирование и дежурство по университетам; понедельник — вечерняя смена; а там уже и никак не согласовать все это с Макс.       Она вздыхает.       — Либо в пятницу утром, либо в ночь в выходные, — говорит Прайс. — Иначе потом ты не успеешь. Слишком поздно сказала.       — Прости. Я вспомнила об этом только сегодня утром, — признается Макс. — Слишком была занята сдачей других предметов. Искусство фотосъемки — последнее, что мне осталось сдать. Если получу оценку выше «B+», то сохраню стипендию!       — Мне б твои проблемы, — бурчит Хлоя. — Возьмем с собой? — Она показывает на стаканчики. — Курить хочу. Как насчет пройтись?       Макс кивает и поспешно встает, натягивая джинсовку и перебрасывая ремешок сумки через плечо; Хлоя захватывает рюкзак и теплый стакан, и они вместе выходят на уже начинающую темнеть улицу.       Хлоя все пытается подыскать правильные слова, чтобы начать разговор обо всем, что происходит, но Колфилд, словно чувствуя это, каждый раз переводит тему, не дает той сказать, а теперь и вовсе берет Прайс за руку, как ребенок — ладошка к ладошке.       — Ну, хватит, — говорит Макс. — Давай без серьезных разговоров, которые ты пытаешься начать. У тебя на лице все написано, — объясняет она.       И Хлоя, безмолвно повинуясь, отбрасывает эту мысль на потом — и расслабляет плечи. Макс сразу чувствует эту перемену в Прайс и тащит ее под мост, туда, где речная вода омывает ставшие идеально ровными прибрежные камни и песок сливается с кромкой темно-синих волн.       Небо над ними превращается в сплошную синеву, и Макс, роясь в кармашках сумки, вдруг достает бархатный мешочек и протягивает его Хлое.       — Макс, я… — Хлоя запинается. — Не стоило мне ничего дарить. Я даже не знаю, в честь чего.       — Ненавижу подарки по праздникам. — Макс надувает губы. — Открывай же!       — Ладно, — сдается Прайс.       Из мешочка на ладонь выпадает каучуковый шнурок — крепкий и прочный, с висящими на нем тремя небольшими пульками.       С минуту Хлоя любуется украшением, а потом улыбается радостно-радостно, словно ребенок, и просит Макс завязать шнурок на шее.       — Пока ты его носишь — ты со мной, — говорит Макс. — Это особенные пули.       Она обнимает Хлою — крепко-крепко, прижимаясь щекой к плечу, вдыхая пропитанный ночью воздух; и пушистые, взлохмаченные волосы щекочут кожу Прайс, лезут в нос и рот, но парамедик все равно не разжимает рук, сцепленных за спиной Макс в замок.       — Я не знаю, что тебя тревожит, — шепчет Макс, — но знай, что я всегда на твоей стороне.       — Почему? — вырывается у Хлои.       Макс отстраняется и смотрит ей прямо в глаза.       — Потому что я так хочу, — отвечает она.       — Так не бывает, — вздыхает Прайс, отводя прядку волос со лба Макс. — Чтобы двое людей пересеклись в одной реальности и…       — И стали как мы? — Голос Макс эхом отталкивается от каменного свода. — Ты права, Хлоя. Так не бывает. Но так случилось.       — Ты говоришь так, будто это правильно, — хмурится парамедик.       — Кто судит, что правильно, а что нет? — Макс перехватывает ее руки и сжимает их.       — Например… время? — осторожно отвечает Хлоя, чувствуя, как начинает путь по лезвию ножа.       Макс бледнеет, и в ее глазах даже в быстро сгущающейся над городом темноте можно увидеть страх, словно Прайс сказала что-то запретное, неприличное, то, о чем не говорят вслух, о чем не принято рассуждать.       — Время не может судить, — резко говорит Колфилд и отворачивается так быстро, что ее волосы взметаются каштановым потоком. — Время может только…       Хлоя замирает в ожидании ответа.       — Калечить, — горько заканчивает Макс. — Убивать. Делать из тебя марионетку. Вешать груз ответственности. Вот что делает время. Оно самый главный враг!       — И когда ты захочешь, — продолжает она, не обращая внимания на оцепеневшую позади нее Хлою, боящуюся сделать вдох, — вырваться из этого ада, из этого замкнутого круга, в который попал благодаря времени, то не сможешь. Знаешь почему? Потому что каждое твое действие будет иметь последствие.       — Какое? — затаив дыхание, спрашивает Хлоя.       — Смерть.       Макс как-то неловко ломается, преломляется, словно отраженный луч света, и опускается на жесткий песок, пачкая желтое платье; и Хлоя думает, сколько же в этой девочке силы и терпения, потому что выжить в мире, что вокруг них — чертовски сложно; а Макс не просто выжила, она еще и подстроила его под себя, словно собрала фигурку из дощечек.       Хлоя кладет руку ей на плечо, ощущая ладонью выпирающие кости, и молчит.       Осознание, что эту тему не стоит поднимать вовсе, приходит к ней почти сразу. Потому что Макс — вот такая вот вся несуразная, нелепая, порой бестолковая и до жути странная — Макс может уйти от ответа в прямом смысле этого слова.       — Эй, — тихо зовет ее Хлоя, — хочешь остаться сегодня у меня?       Макс поднимает голову.       — А можно?       — Конечно, — уверенно кивает Прайс. — Пойдем.       Рука в руке, думает Хлоя. Сердце к сердцу.