Синдром спасителя

                           

ночь закончится, когда мы научимся быть сильней, собирать себя из осколков, не наклеивать мишуру, не стоять безнадёжно у закрытых давно дверей, находить среди тысяч дорог только свой маршрут. и тогда начнется другая эра. откроется новый мир, абсолютно чистый и светлый, как водится у фантастов. мы взорвём динамит, что бьётся у нас внутри, и могучее небо за отчаяние воздаст нам.

                                  Зак бежит за Брук, нагоняет ее у входа в прачечные, касается плеча ладонью и громко заявляет, что теперь очередь Скотт быть бандитом*. Брук хохочет, откидывая волосы назад, и несется на другую сторону гаража — туда, где притаилась все еще не переодевшаяся в форму Стеф.       На парковке гаража парамедиков шесть из десяти машин стоят в ожидании патрулирования — остальные четыре уехали по вызовам в другую часть города — и несколько десятков людей создают особую рабочую атмосферу: то тут, то там слышатся возгласы и громкие голоса, черные формы мешаются с гражданской одеждой, постоянно хлопают двери прачечной и склада, гудит автомат с кофе, шелестят страницы папок у стойки документов. Дым от множества курящих на улице, тоже столпившихся в малые группы, тянется по всему гаражу, залетает в комнаты отдыха и блокируется лишь железными дверьми у входа в приемный покой.       Бригадиры раздают особые куртки со светоотражающими полосками и цифрами по номеру бригад; и возня становится еще сильнее, еще громче: кому-то жарко, кому-то холодно, кто-то уже успел потерять свою и теперь бежит на склад за новой.       Несколько человек организовали в комнате отдыха стол с едой — там и бутерброды, и холодная вода в кувшинах, и сок, и даже пластиковые чашки с фруктами. Табло с номером бригад молчит, показывая лишь отсутствующую четверку, не спешащую возвращаться на базу: сегодня именно они возьмут все остальные вызовы.       Патруль начинается с шести вечера и заканчивается в шесть утра, поэтому Хлоя сажает за руль Викторию, Энджела и Тревора поочередно, чтобы никто не сплоховал и не уснул за рулем в случае спокойной ночи; хотя в этом она сильно сомневается.       Чисто вымытая командой стажеров машина парамедиков блистает цифрой «семь» и единственная стоит закрытой. Чейз включила кондиционеры на полную, чтобы немного охладить внутреннее пространство: ночь обещает быть очень душной.       Хлоя заходит в гараж через внутреннюю часть больницы, где ждала Макс, которая минут сорок улаживала свое пребывание в их бригаде у босса. Шеф злился и зеленел, кричал и ругался, но в итоге сдался под напором влажных огромных глаз и умоляющего взгляда.       Прайс держит в руках мешок с такой же формой, как и у нее, только без нашивок: простая черная футболка, штаны на резинке, носки и дутый жилет. Каково бы ни было решение шефа, правила есть правила — в машине не должно быть никого в гражданской одежде, кроме пострадавшего.       Макс выбегает с радостной улыбкой, хватает мешок и скрывается за дверью ближайшего служебного туалета, чтобы переодеться; Хлоя терпеливо ждет, не меняя позы — для нее эта ночь станет тяжелой вдвойне.       Когда Колфилд выходит из-за двери, Прайс не может сдержать улыбку.       — А тебе идет, — говорит она, взъерошивая волосы Макс. — Вещи в пакет сложи. Сейчас спустимся, покажу шкаф.       Сама Хлоя еще не переодевалась — часы показывали половину шестого, а Хлоя была в корпусе с пяти, чтобы успеть заполнить все бумаги не торопясь. Оставалось только надеть форму, построить команду и запастись термосом с кофе. Ах да. Проинструктировать Макс.       В раздевалке прохладно, два кондиционера работают на полную мощность, и Хлоя поскорее стягивает футболку и джинсы, попутно открывая ключом-картой железный просторный шкафчик, и достает чистую форму на вешалке.       Макс стоит за спиной Хлои, рассматривая впадинку напряженного живота, тонкие сильные руки и крепкие, чуть широкие бедра. Парамедик переодевает даже белье — простой черный бюстгальтер сменяется упругим спортивным топом, плотно держащим грудь. Отточенными движениями Прайс забирается в форму, затягивает потуже штаны, поправляет футболку, завязывает шнурки на высоких кроссовках и, наконец, убирает все вещи в шкаф, кладя туда и пакет Макс.       — Сумку не бери, — говорит ей Хлоя. — Оставляй все здесь, кроме фотоаппарата и телефона.       В глазах Макс на секунду пробегает паника, но потом она кивает и осторожно ставит сумку на самое дно шкафа, пряча ее под висящей одеждой. Хлоя бросает на себя взгляд в зеркало на дверце и вздыхает.       Рабочая смена началась.       

* * *

      Макс Колфилд знает, что если ей нужно чего-то добиться, то она добьется; вопрос лишь в цене. Цена сданного зачета — бессонная ночь, цена вкусного завтрака — ранний подъем, цена разрешения быть с Хлоей чуть больше, чем позволено — умоляющий взгляд и бесконечное, слившееся в одно слово «пожалуйстапожалуйстапожалуйста!»       Черная форма приятно сидит на теле, и Макс кажется, что она родилась в ней: мягкая и удобная ткань совершенно не сковывает движения, оставляет руки свободными и имеет множество карманов, куда можно засунуть все необходимые мелочи.       Хлоя объясняет ей, что делать, как себя вести, но Макс и сама все знает: она, как никто другой, умеет играть роль пустого места, поэтому боится задать даже самый маленький вопрос, лишь молча кивает и вцепляется в свои волосы, сильно за них дергая, когда хочет что-то сказать.       Или когда видит обнаженную Хлою, так быстро и резко переодевающуюся прямо при ней, отражающуюся в зеркале, приклеенном на внутренней стороне дверцы шкафчика, и Колфилд делает себе еще больнее, пытаясь не отвлекаться.       Но молочно-белая кожа Хлои словно светится в лампах холодного света, и россыпь родинок на ее спине напоминает Макс галактику.       В отражении зеркала мелькает грудь — нежно-розовые ареолы сосков; натянутая поднятыми руками упругая кожа; белый тонкий шрам слева от ключицы до груди, на который Макс раньше не обращала внимания, а теперь не может перестать задаваться вопросом, откуда он взялся.       Хлоя изгибается, надевая плотный спортивный топ, делающий ее грудь невероятно плоской, быстро натягивает штаны и футболку, зашнуровывает кроссовки и поворачивается к ней, начиная что-то говорить про строгую дисциплину и забирая сумку; а Макс все смотрит на властные губы, которые так приятно целовать, и, не выдерживая, тянется к ней.       Они целуются долго, медленно, нарочито оттягивая момент, когда нужно будет выходить, не страшась, что их увидят; и губы Хлои такие мягкие и податливые, что Макс хочется еще и еще. Они стоят вплотную, прижимаясь друг к другу бедрами, сжимая ладони на черной ткани, и стальная броня Прайс-парамедика медленно сходит под поцелуями Макс, оставляя только ее Хлою — раскрытую, распахнутую, молочно-вишневую и такую яркую.       Время сыпется песком сквозь пальцы, когда Прайс прижимает Макс лопатками к холодному металлу соседнего шкафчика и тривиально-пошло оставляет на шее и у ключиц влажную дорожку следов, обводя языком выпирающие кости, покусывая кожу и сразу же зализывая болезненные касания. Макс знает: к утру они станут синяками, такими, которые не сходят по нескольку дней.       — Хлоя, — Макс почти задыхается, — я не…       Сильная рука накрывает ее рот ладонью, и стон проглатывается, возвращается назад, оставляя за собой невысказанное наслаждение, алыми лилиями расцветающее внизу живота.       Впервые за восемнадцать лет Макс Колфилд понимает, о чем пишут в бульварных романах.       Пальцы Хлои пробегают по ее позвоночнику, чуть царапая, задевая выпуклые родинки; и Макс выгибается дугой, когда Прайс прикусывает кожу на левом плече.       Когда становится совершенно невыносимо, Макс ладонями забирается Хлое под футболку — кожа парамедика пылает адским пламенем, и где-то рядом стрелки часов замирают и рассыпаются, стеклянной крошкой опадая к их ногам.       Время заканчивается. Макс знает: выброси она сейчас руку перед собой, попробуй перемотать назад — она не сможет. Потому что Хлоя Прайс — это и есть время, крошечные песчинки в огромных часах, стрелки на циферблате, цифры на пьедестале; и никакие силы, даже такие, как у Макс, не смогут преодолеть этот барьер просто потому, что нельзя изменить время в самом времени.       Они отрываются друг от друга нехотя, словно их прерывают или разрезают напополам острым ножом; Хлоя шепчет что-то вроде «нам пора идти», Макс, кажется, кивает, а потом видит свое отражение в зеркале — растрепанные волосы, припухшие губы, дорожки уже начинающих краснеть следов, дрожащие ресницы и руки, хранящие тепло тела Прайс.       Пока Хлоя раздает всем куртки, зачитывает инструкцию, отмечает явку и распределяет маршрут, Макс молча стоит за ее спиной, стараясь стать невидимкой, и, лишь когда ее представляют как студентку, делающую проект обо всех них, кивает и улыбается, получая улыбки в ответ.       Ее здесь не воспринимают всерьез — это видно по каждому из этих людей, стоящих перед ней, а одна — высокая блондинка с матовой помадой — и вовсе смотрит на нее с презрением.       Макс вцепляется в пленочный «Kodak», висящий у нее на запястье в бархатной кофре: верный полароид остался лежать дома из-за недостатка кассет в нем, и отводит глаза.       — Все готовы? — спрашивает Прайс, получает в ответ стройное «да» и, пропуская Макс вперед, командует забраться в машину.       Колфилд забивается в самый дальний угол, поближе к соседнему с водительским сиденью, на котором в странной позе уже полулежит рыжеволосая девушка, выставив локоть правой руки в окно и рассуждая о том, что в машине не должно быть слишком холодно.       Хлоя садится рядом с ней, прижимаясь бедром, затем рассаживаются остальные; быстро сверяются аптечки, закрывается тяжелая дверь — и одновременно с этим голос из громкоговорителя велит приступать к работе.       Вереница черных пронумерованных машин плавно выезжает из гаража и разъезжается по разным сторонам отходящей дороги; и, едва седьмая оказывается на городской трассе, Хлоя просит Чейз держаться поближе к набережной.       — Давай я тебя познакомлю, — говорит она Макс. — За рулем Виктория, рядом с ней Стеф. Это Брук, Тревор, Зак и Энджел. Еще раз для остальных — это Макс. Если ты хотела поговорить или о чем-то спросить ребят, можешь сделать это сейчас.       Стеф поворачивается с переднего сидения и, передавая Брук резинку для волос, замечает:       — Что-то ты не похожа на репортера. Где скрытая камера?       — Я просто студентка. — Макс сводит плечи вперед так сильно, что на секунду кажется закрывшейся крыльями от ветра птицей. — В основном мне нужны фотографии, остальное я запишу на диктофон. — Она показывает серый «Philips», лежащий у нее в кармане футболки.       — В нем активация голосом? — Брук тянется к коробочке. — Хорошая модель, — говорит она, повертев диктофон в руках. — Новый. Увлекаешься записями разговоров? — ухмыляется парамедик.       Макс быстро-быстро мотает головой:       — Взяла у куратора.       — Ну-ну, — недоверчиво тянет Брук. — Поэтому тут написано «Макс Колфилд»?       — Ну что ты прикопалась к девчонке? — Зак хлопает ее по плечу и отбирает диктофон. — Подписала, чтобы не перепутать с сотней других. Себя студенткой, что ли, не помнишь?       Макс благодарно смотрит на него.       Брук громко фыркает, но молчит, и Колфилд понимает, что с этой девушкой у нее толкового разговора не будет — возможно, именно потому, что та слишком любит расспрашивать.       — Ну, Макс Колфилд, — Зак убирает телефон, — расскажи нам сначала, что у тебя за проект и, главное, как тебя шеф вообще сюда допустил.       — Он называется «Герои дня», — отвечает Макс, забирая диктофон. — Мы рассказываем о тех, кого считаем важными для себя. Я выбрала Хлою, потому что… — Она запинается. — Потому что я никогда, если честно, не задумывалась, чем занимаются парамедики, — признается она. — Я даже скорую себе не вызывала ни разу. Мне нужно сделать что-то вроде альбома на несколько страниц, добавить туда фотографии и несколько историй.       — Стало быть, вы с Хлоей давние подруги? — интересуется все та же Брук.       — Нет, наверное… Я просто делаю проект, — растерянно повторяет Макс.       Эти люди вокруг нее пугают и заставляют много думать; от этого Колфилд хочется слиться с сиденьем, в которое она вжимается все сильнее с каждой секундой, и замолчать, или вовсе выйти из машины и забраться у себя дома под одеяло, пытаясь не думать о пристальном взгляде Брук, или расслабленном голосе Зака, или о Стеф, чьи вопросы ставят ее в тупик.       Не думать о Хлое тоже не получается — Прайс сидит рядом, делая вид, будто Макс здесь и вовсе нет, предоставив ей эдакую свободу действий, да только воздух постепенно сгущается и становится тяжелым, словно свинцовым, и грудь Макс сдавливает железными прутьями.       — Чем мы можем тебе помочь? — спрашивает Энджел, пряча ворох светлых волос под черную бандану, чтобы те не лезли в лицо. В тусклом свете автомобиля его глаза кажутся зеленовато-оливковыми, хотя там, на улице, Макс четко запомнила, что они голубые, почти как у Хлои.       Макс мнется под внимательными взглядами, мысленно посылая Хлое просьбу о спасении, но Прайс сидит почти неподвижно, лишь расслабленно покачиваясь в такт машине и, кажется, полностью абстрагировавшись от происходящего.       — Расскажите, куда мы едем, — выдавливает из себя Макс.       Повисает тишина, в которой отчетливо слышится смешок Виктории.       — Я могу тебе сказать, куда мы едем, — медленно выговаривает Брук, — но, по-моему, тебе нет восемнадцати.       — Вообще-то есть, — вспыхивает Макс.       — Да? А я думала, что так откровенно врут только маленькие дети, — распаляется парамедик.       — Спокойно. — Энджел приобнимает Брук за плечи. — Что с тобой?       — Неудачный день, — бурчит Скотт в ответ, доставая телефон и уходя в него с головой. Впрочем, руки Энджа она не стряхивает, чем вызывает недовольный взгляд сидящего рядом Зака.       Чтобы унять дрожь в пальцах, Макс цепляется за сидение, сжимая его до побеления костяшек.       — Мы едем по шоссе, ведущему к Нейто-паркуэй. Оттуда поедем на Маркет-стрит, которая выведет нас к Портлендскому университету, — внезапно отвечает Виктория. — Затем объедем его по Двенадцатой авеню и опять вернемся на шоссе, чтобы поехать вдоль по набережной к Орегонскому университету. А уже оттуда через весь город будем добираться до Уилламеттского корпуса через Лавджой-стрит. Затем опять на шоссе — и по новой.       — Это если не будет вызовов, — добавляет Зак. — Если будут, то мы услышим сигнал по рации, нажмем кнопку приема, и на навигаторе у Виктории отобразится точка назначения.       — Как в такси? — робко улыбается Макс.       — Как в такси, — кивает Зак.       — А что потом?       — Ну, нам обычно говорят, что там случилось. — Энджел не сводит глаз с нее. — Так что мы приедем, окажем помощь, если будет нужно — отвезем пострадавшего в больницу или передадим «скорой». В зависимости от того, кто подъедет быстрее.       — А если приедут сразу две машины?       — Значит, там что-то серьезное, — откликается Стеф. — В колл-центре же тоже не идиоты сидят.       Макс достает диктофон и кладет его себе на колени, чтобы было удобнее.       — В любом случае, — продолжает Эндж, — мы возвращаемся на тот маршрут, который указала Виктория. То есть помогли — и снова на точку, с которой нас отправили на вызов.       — Часто так? Вот дежурства?       — Не-а, — качает головой Зак. — На моей памяти где-то пять-шесть раз в год. Либо праздники, либо выпускные, либо какие-то угрозы, например, сообщения о терроризме — там всегда рядом с объектом бригада дежурит на всякий случай, даже если угроза ложная…       Когда они выезжают на Нейто-паркуэй — одну из самых больших прибрежных улиц, — рация все еще молчит, а Макс потихоньку становится увереннее и увереннее. Она выныривает из своих каштановых волос, заправляет их за уши и задает тысячу вопросов, на которые отвечают Энджел и Зак, лишь иногда вставляет свои комментарии Стеф; Брук, Виктория, Хлоя и еще один парень, имя которого Макс забыла, молчат — Прайс и вовсе задремала, откинув голову назад. Как объяснил Зак, привычка отключаться в любом месте в любое время — знак профессионала.       Первый вызов поступает уже тогда, когда они сворачивают на тихие улочки, ведущие к университету — рация громко пищит, раздается голос, сообщающий о вызове, и на экране у Чейз загорается алая точка, автоматически прокладывая маршрут.       — Приняли, — кратко отвечает Чейз в рацию.       Хлоя распахивает глаза одновременно с голосом диспетчера и сразу же выпрямляется. В машине наступает суета — достаются аптечки из-под сидений, убираются телефоны, Виктория включает сирены.       — Что у нас?       — Три девицы купили кислоту по дешевке и решили опробовать перед выпускной вечеринкой. А еще только шесть! — отвечает Стеф.       — Фи, кислота, как банально, — морщит нос Брук. — В мое время было популярно выпивать энергетик со снотворным.       — Ты в том году колледж закончила, — поддевает ее Зак.       — Ой, иди ты!..       — Макс, — Хлоя смотрит на Колфилд, — держись позади меня, ок? И без глупостей.       Колфилд кивает, убирая диктофон обратно в карман. Щелкает затвор фотоаппарата — и первые кадры занимают пленку.       — Приехали. — Машина резко тормозит у въезда в университет.       Макс выходит из машины предпоследней — за ней выбирается тот парень, чье имя она напрочь забыла, молчаливый и серьезный, и уже когда Колфилд поворачивается, чтобы догнать Хлою, тяжелая широкая ладонь опускается ей на плечо.       — Колфилд, значит, — гудящим басом говорит парамедик. — Всю дорогу не мог вспомнить, откуда я тебя знаю.       Макс напрягается так сильно, что у нее сводит ключицы.       — Ты была в приюте у моей бабки Мэй. Видел, как тебя возвращала та семья.       И тогда Макс хочется закричать — от страха и волны какой-то неестественной боли, накрывшей ее с головой, но слова застревают во внезапно пересохшем горле; а медик, все еще не убирая рук с ее плеча, продолжает:       — Не знаю, почему тебя вернули, Макс Колфилд, но знай: здесь ты никому вреда не причинишь, — спокойно говорит он и уходит вслед за остальными.       — Я не… — шепчет Макс, бессильно опуская руки, чувствуя, как между ребер просовывается нож и поворачивается с тонким скрежетом, вспарывая ее грудную клетку.       Макс Колфилд — сильная, убеждает она себя, но в ее светло-серых глазах стоят слезы, и ресницы дрожат, боясь моргнуть. Потому что Макс Колфилд не плачет. Макс Колфилд — сильная девочка с изогнутыми вкривь и вкось костями и такой же незадачливой судьбой, но не плачущая посреди входа в главный комплекс собственного университета.       — Приют? — раздается сзади насмешливый голос. — Так ты сиротка, значит?       Макс резко оборачивается. Виктория стоит, прислонившись к машине, стирая помаду с губ, и презрительно смотрит на нее.       — Тревор забыл обо мне, кажется. — Чейз подносит золотое зеркальце к лицу. — Но я-то всегда помню, что у уходящих самые интересные разговоры. Так тебя еще и обратно вернули, маленькая Макс. Чем же ты так насолила той семье? Украла что-то, как диктофон?       Макс делает шаг назад.       — Это мой диктофон, — отвечает она. — И ничего я не крала!       — Да ну? — ухмыляется Виктория, комкая салфетку в руках. — Знаешь, все складывается идеально: втерлась к Хлое в доверие, ездишь с нами, заливая про проект, а потом окажется, что у нас пропадут вещи из шкафов или лекарства, которые ты потом сможешь загнать кому-то.       — Я просто делаю проект! — повторяет Макс, и фраза, которая должна была стать щитом, ломает ее броню.       — Да тебе никто не верит, Колфилд. — Чейз делает шаг навстречу, нависая над Макс. — Сама не видишь? Только делают вид. Представь, что они с тобой сделают, если узнают, что ты из детского дома, в который тебя вернули. Что скажет на это твоя Хлоя?       Макс сжимает руки в кулаки.       Хлоя.       — Чего ты хочешь? — Голос срывается. — У меня ничего нет!       — Три слова, — улыбается Чейз. — Отвали. От. Нас. Найди себе других.       — Ты из-за Хлои так завелась, да? — горько спрашивает Макс.       Виктория вдруг резко толкает Макс в грудь — острые кулачки попадают под ключицы, и Колфилд падает, теряя равновесие. Фотоаппарат отскакивает от земли в нескольких десятках сантиметров от нее.       Чейз заносит ногу в тяжелом ботинке, и незащищенный кофрой пластик с хрустом ломается.       — Не забывай, где твое место, сиротка, — прищуривается Виктория и добавляет, стряхивая с формы невидимые пылинки: — Пикнешь — и твоя Хлоя все про тебя узнает. Помочь тебе убраться?       — Я никуда не пойду. — Губы Макс превращаются в одну сплошную белую полоску. Она неловко пытается встать и отряхнуться от пыли и земли — сейчас ее и Чейз разделяют только осколки фотоаппарата. — Ты не заставишь меня уйти.       Перемотать.       Ржавым механизмом, прогнившими насквозь шестеренками, каучуковыми лентами время под ее ладонью начинает медленно двигаться, и Макс почти слышит голоса на рушащейся детской площадке в нескольких кварталах от них, как вдруг рука опускается.       Она не может. Она не хочет. Она просто, мать его, не такая. Не ради фотоаппарата или разрушенных жизней, нет. Ради Хлои, ради ее Хлои со шрамом от ключицы до груди, в черном белье, с россыпью родинок; ради Хлои, от которой у нее бегут мурашки по спине и коленки подкашиваются, когда она вдыхает такой знакомый до боли запах.       Ради Хлои, которую она знает несколько недель.       Ради нее — она не может.       И поэтому Макс Колфилд плачет — и злые слезы обиды катятся по ее лицу, серебряными бликами падая на сухую траву, и Виктория Чейз отступает к машине, видимо, чувствуя, что преодолела какой-то порог, через который нельзя было переступать.       Но Макс выпрямляется — так же, как выпрямляется скрученное в тугие спирали время, — и поднимает с земли остатки фотоаппарата — переломанный черный пластик с сеткой трещин по линзе вспышки и объективу, выпавшая пленка с несколькими кадрами, разбитая крышка батарейного отсека.       Он напоминает ее саму — разрушенную и уничтоженную, втоптанную в грязь какой-то девицей, наплевавшей на ее чувства; и Макс начинает было захлебываться от жалости к себе, но быстро обрывает себя, краем футболки вытирает слезы, прячет фотоаппарат в кофру и медленно-медленно переводит взгляд на Викторию.       Чейз смотрит на худую, как ветка, девочку перед собой с невероятно огромными серыми глазами и всклокоченными волосами, выпрямившуюся в сплошную линию, прижимающую к себе фотоаппарат — и ей становится жутко.       Потому что в этих серых глазах она видит ураган — серый тайфун, сметающий все на своем пути, несущий смерть и боль, и Виктории кажется, что она посмотрела в лицо самой смерти.       — Иди на хер, сиротка, — говорит она неуверенно. — Ты чокнутая. — И разворачивается к машине.       Макс обхватывает левой рукой правую, чтобы сдержать себя.       — Колфилд! — Хлоя подбегает к ней, держа аптечку в руках. — Ты чего не пошла с нами?       — Заговорилась с Викторией, — выдыхает Макс. — Прости.       Прайс машет рукой, мол, да брось, и открывает машину.       — Скорая приехала быстрее нас, так что мы только бумаги заполнили, — сообщает она то ли Чейз, то ли Макс, и запрыгивает в автомобиль.       Следом за ней рассаживаются и остальные. Брук и Зак где-то добыли по стакану кофе, и теперь в салоне автомобиля холод смешивается с горечью зерен; Брук расслаблена и весела — то и дело шутит и смеется, Зак хохочет рядом, Тревор молча утыкается в телефон, Стеф громко жалуется Энджелу на чертовых студентов.       Прайс прижимается к бедру Макс, но той будто бы все равно — студентка закрыта в себе и на вопросы Хлои отвечает невпопад, чем вызывает легкое недоумение. Впрочем, до выпытывания тайн дело не дошло: едва они отъехали на километр, рация у Виктории снова задребезжала, и Чейз траурным голосом объявила, что им нужно вернуться.       — Мы что, всю ночь туда-сюда будем? — закатывает глаза Брук. — Опять передоз?       — А что, сегодня ночью может быть что-то другое? — огрызается Виктория.       — Ну да. Сломанная нога, например, или вывихнутый палец, или…       — Заткнись, — рявкает Чейз, отвечая что-то в рацию. — Это седьмая, поняли, выезжаем на новый адрес. Смена направления, — сообщает парамедик. — Едем туда же, но с другой стороны. Массовая драка.       Зак громко вздыхает.       — Макс, ты еще пишешь свое интервью? Так вот, запиши, что парамедики — это не врачи, не спасатели, не полиция, не пожарные и не психологическая помощь!       — Это при том, что ты проходил все эти курсы в колледже, — фыркает Хлоя под общий смех.       — Я тебе сейчас расскажу, как он проходил! — громко говорит Брук. — На всех лекциях он спал, на практике прятался за других, а на экзамене его спасли бицепсы, а не интеллект!       — Интеллект? — переспрашивает Зак.       — Что, новое слово? — хохочет Стеф.       — Я хотел стать хирургом! — обиженно отвечает Риггинс. — Я читал, что большинство хирургов действуют не по накопленному опыту, а по собственной интуиции.       — Ну, интуиция порой куда надежнее, — вдруг тихо вставляет Макс, чем вызывает новый взрыв хохота.       Машина останавливается у распахнутых настежь чугунных ворот, и Колфилд сразу замечает яркие вспышки огней — такие бывают у болельщиков на стадионе. Кто-то бросается прямо на капот, Чейз вскрикивает от неожиданности и ставит передние двери на блокировку.       — Это что такое? — ошарашенно спрашивает Тревор.       — Массовые беспорядки. — Брук уже вовсю роется в новостной ленте. — Стенка на стенку. Первый курс и шестой. Видимо, кто-то что-то кому-то сказал…       — Это понятно, а где полиция?       — В гуще сражений, — пожимает плечами Хлоя, открывая дверь. — Пошли искать раненых. Колфилд, за мной.       Оглушающие сирены полицейской машины раздаются через несколько секунд после того, как Прайс оказывает помощь первому пострадавшему; Макс, не имея под рукой фотоаппарата, старается запомнить все глазами, чтобы потом хоть как-то отразить в проекте. Вот Хлоя наклоняется над побитым подростком и произносит:       — Хлоя Прайс, седьмая парамедиковская, я здесь, чтобы помочь.       Вот она осторожно промывает раны на его лице, накладывает повязку, черным маркером пишет время ее наложения, достает хладпакет и велит прижимать его к голове правой рукой. Левая заметно вывихнута, и Хлоя просит паренька посчитать до десяти и аккуратно вправляет выбитый сустав на место. Раздается писк и сразу же за ним вздох облегчения.       — Жить будешь, — резюмирует Прайс, подходя к следующему.       Макс смотрит на нее с восторгом и каким-то детским благоговением, словно Хлоя совершает что-то неземное; поэтому, когда в руках у Прайс появляется шприц с лекарством, Колфилд пододвигается максимально близко.       — Это не больно, — говорит Хлоя. — Потерпи.       Точный укол в вену — попадание с первого раза, ватка и медицинский скотч сверху, и второй пациент уходит, понурив голову.       Драка заканчивается, не успев толком начаться — выиграли, конечно, старшекурсники. Побитых «малышей», как окрестила их Стеф, очень быстро перебинтовывают, дают обезболивающего и отправляют по домам.       Макс забирается обратно в машину, наблюдая, как Хлоя подбирает аптечку с земли, жмет руку офицеру в полицейской форме и кивает в такт его словам.       Чейз, заполняющая бумаги напротив Макс, пальцами убирает светлую челку с лица.       — Что, сиротка, все, надоело? Поняла, что брать нечего?       Макс молчит.       — Помни, о чем я тебе говорила, — шипит Виктория, зло блестя глазами, а через секунду улыбаясь запрыгнувшей Хлое. — Закончили?       Прайс кивает и разваливается на скамейке, положив голову на колени Макс и закрыв глаза — пара минут отдыха никогда и никому еще не помешала.       Для Хлои все идет хорошо — два вызова из предстоящего десятка проходят гладко, команда вполне себе приняла Макс, ответила на ее вопросы и наверняка пообщалась еще, пока Прайс бегала туда-сюда вокруг пострадавших. И, судя по тому, что Колфилд не достает фотоаппарат, нужные снимки уже сделаны.       Для Хлои все другое: и время, и место пребывания, и небо над головой, алое-алое, закатное; и, когда они едут вдоль по набережной на следующий вызов, она не может отвести глаз от будто налитых кровью алых облаков и золотых лучей.       — Сделаем фото? — говорит она Макс.       Колфилд широко распахивает глаза, но кивает, и Хлоя достает телефон, приобнимает студентку за плечи и щелкает фронтальной камерой.       — На память, — улыбается парамедик.       Для Хлои все другое — мысли проще, четче; в душе, конечно, чертов раздрай, в голове ненужная, бессмысленная информация, на сердце легкое чувство вины, но Хлоя смотрит на закат, на растрепанную Макс в черной форме, так доверчиво прижимающуюся к ней, на свою команду, вполголоса обсуждающую недавний матч по бейсболу — и понимает, что, наверное, она действительно все-таки не одна.       Для Макс все скукоживается и трескается, будто она попала в жидкое стекло и теперь пытается выбраться, но лишь увязает еще больше, и только тонкие нитки-трещины разбегаются от кончиков ее пальцев к реальности.       Макс разглядывает Хлою, чьи синие глаза ловят алые отблески догорающего неба, становясь почти терракотовыми, и думает, что нельзя вот так обманывать, что нельзя недоговаривать, что нужно набраться смелости и все рассказать, да, прямо сегодня, поймать Хлою на смене и все рассказать — да, стащила диктофон у куратора без спроса, да, Виктория разбила ее фотоаппарат, нет, нет никакого проекта, она просто хотела побыть рядом с Хлоей еще немного, и да, она сирота, приютская, возвращенная, но ведь по своему желанию, просто они были слишком хорошими и она боялась сделать им больно, а еще, Хлоя, посмотри на меня, я могу вот так — вскинуть руку, прокрутить время, пожертвовать чьими-то жизнями, сломать пару лодочных сараев, разрушить замки, стереть с лица земли города, смотри же, Хлоя, как я могу, но одно твое слово — и я прекращу, потому что я не хочу, чтобы ты думала, что я плохая, потому что я боюсь тебя потерять, ведь каждая жертва требует все новых и новых жертв, как и время, чертово время, которого у нас с лихвой хватит, только послушай меня, Хлоя, выслушай же меня, вот, приложи ладонь к моему сердцу, оно бьется для тебя, только для тебя, а раньше, мне казалось, не билось, Хлоя. Хлоя, Хлоя, Хлоя…       — Чертово время, — ругается Чейз с переднего сидения. — Ничего не успеваем, пропустили вызов, уехала девятка, ждем следующий, а пока едем к Уиламеттскому.       — Может, стоит обращаться с ним правильно?       Макс не знает, откуда у нее взялась эта смелость — наверное, из-за мыслей о Хлое, а может, ей просто надоело прятаться в уголок.       — Прости, что? — отзывается Виктория.       — Макс… — напрягается Прайс.       — Обращаться со временем? Оно у тебя что, стеклянное? — смеется Чейз. — Давай еще пылинки с него сдувать и здороваться каждый раз. Привет, время! — передразнивает она.       — Нет, — резко обрывает ее Макс. — Просто время нужно ценить.       — А мы не ценим? — Это уже Брук. — То есть, по-твоему, только фотограф может знать цену времени?       — Макс… — Голос Хлои доносится до нее как в тумане.       — При чем тут фотограф? — Макс подается вперед. — Я лишь сказала, что время нужно…       — Ценить, да-да, мы поняли. — Стеф поворачивается к ней, и рыжие волосы сияют всеми оттенками заходящего солнца. — Типа ты ценишь?       — Да, — отвечает Макс, глядя ей в глаза. — Я — ценю.       — Сиро… — Виктория прокашливается. — Колфилд говорит, что мы неправильно распределяем время. Если бы правильно распределили — могли бы кого-то спасти. Я тебя правильно поняла?       Зажженные спички летят в костер, на вершине которого стоит распятая Макс Колфилд, но, подобно Жанне Д`Арк, она не собирается сдаваться. Время — единственное, что принадлежит только ей. Целиком.       Хлоя сжимает ее плечо, заставляя вздрогнуть от неожиданности, и Макс замолкает, успевая лишь кивнуть.       Стеф все еще не сводит с нее глаз и медленно-медленно выговаривает:       — Был у меня друг, тоже все про время заливал, мол, нужно ценить каждый момент; а я ему всегда говорила: твои вот эти мгновения — это веревки, и сколько им ни виться — все равно задушат, как в той книжке. В итоге умер от золотого укола в двадцать семь, — вздыхает она. — И чего, спрашивается, втирал мне про мгновения, если свою жизнь прожил как последний идиот? — Она молчит пару минут, а потом продолжает: — Время, Колфилд, — это то, что ценится в нашей профессии больше всего, заруби себе на носу. Иногда секунда решает все.       — Если подружиться со временем, то оно станет союзником, — гнет свою линию Макс.       — Ты говоришь так, будто время — живой человек, — фыркает Брук.       — А что, нет? — ощетинивается Колфилд, стряхивая с себя руку Хлои.       — А что, да? — вмешивается Зак. — Ты перегибаешь палку, Макс. Виктория лишь сказала тебе, что мы не успели подхватить вызов. Это не конец света. — Он разводит руками. — Им поможет кто-то другой.       — А по-моему, нужно быть совсем сумасшедшим, чтобы считать время настолько важным, — раздается голос Виктории. — Ты согласна, Хлоя?       Прайс молчит с минуту, наблюдая, как над Уилламетом зажигаются вечерние огни, а затем поджимает губы и коротко кивает.       И тут же вздрагивает от тычка Энджела.       — Что? — срывается у нее с губ, и она слишком поздно осознает, на какой вопрос ответила кивком.       Макс смотрит на Хлою в упор, и в потемневших глазах читается не укор, нет — там глубокая, рваная обида, и болезненное «почему?» повисает в воздухе между ними.       Потому что в приюте Макс Колфилд считали сумасшедшей.       Потому что в университете Макс Колфилд считают сумасшедшей.       Потому что Макс Колфилд сама считает себя сумасшедшей.       Но Хлоя Прайс — чертов спасательный круг, якорь этого реального мира; Хлоя Прайс, за которую Макс готова была сражаться — медные трубы, огонь, лед, дождь; Хлоя Прайс, которая подобрала к ней ключи так легко, словно носила связку в кармане всю жизнь; Хлоя Прайс никогда не должна была считать ее сумасшедшей.       Потому что Макс уже решила, уже все сама за них обеих создала и приготовила — под их безумием будет датой стоять лето, их лето, когда они встретились, и кофе из «Старбакса», и синие волосы, и крыша, и поцелуи; и между ними никаких тайн и секретов, а все часы Макс выбросит и переломает, запрет свою силу на замок и никогда не воспользуется, или, наоборот, может быть, Хлоя бы придумала, что с ними делать, может, Макс могла бы не рушить, а спасать?..       Макс смотрит в синие-синие глаза Хлои и чувствует, как к горлу подкатывает комок из невысказанных слов.       Поэтому, когда машина останавливается и они выходят, Макс хватает Прайс за руки и громко, отчетливо произносит:       — Хорошо, что ты сказала это сейчас, а не тогда, когда мы перешли на «ты».       И уходит, скрывается в лабиринте улочек, прижимая к себе кофру с разбитым фотоаппаратом и не зная, куда бежать и прятаться.       Ей бы сбежать из города, взлететь на крышу — и в небо, раненой птицей, на одном крыле, кое-как, через боль и тернии; но Макс может только вскидывать и вскидывать руку, просматривая один и тот же момент — как Хлоя, кивая, говорит ей «да»; где-то за городом загорается амбар, рушится деревянный домик, дрожит земля, а Макс все мотает и мотает, словно в последний раз, словно хочет выжечь это у себя внутри, на сердце, на ребрах, на каждом из позвонков под черной формой.       Макс не знает, как может задеть один жест, как может стать вечно кровоточащей ранкой внутри, а потом вспоминает, что Хлоя — ее Хлоя, которая всего пару часов назад целовала ее шею, — считает ее сумасшедшей.       Макс Колфилд ненавидела время до этого лета, но сейчас она поднимает руку, сжимает ладонь в кулак и со всей силы бьет по стене — и крошечные капли крови выступают на пыльной коже.       Она прислоняется к холодной стене и чувствует, как горят на шее места, которых касались губы Хлои — и царапает, дерет себя ногтями, пытаясь достать ее отметины и выбросить.       Но у нее не получается.       Потому что Хлоя Прайс у нее в сердце.