Синдром спасителя

                           

      Я люблю тебя, но не в силах тебя простить. Эта боль выжигает до остова, до кости. Эта скорбь извратила всё, что горело в нас, превратила искру в пожар, а пожар       угас.       *       Хлопья пепла легли на веки, как будто снег. Может быть, из золы однажды взойдёт побег. Но сейчас лишь одно способно меня спасти.       Я тебя не люблю.       Но в силах тебя простить.

                                  — Ты согласна, Хлоя? — спрашивает Виктория, не оборачиваясь.       Прайс кивает — сама не зная, чему именно, но кивает, просто чтобы споры в машине прекратились; и они действительно обрываются — потому что в следующую секунду Макс медленно-медленно поворачивается к ней и молча смотрит в глаза.       — Хорошо, что ты сказала это сейчас, а не тогда, когда мы перешли на «ты»!       Взлохмаченные волосы, обиженные глаза с сумасшедшей болью внутри, сухие губы и пальцы, обхватывающие руки Хлои чуть выше локтя. И опять эта тишина, содержащая в себе вопросы «почему?», «как?», «за что?».       Макс приходит домой, когда наступает полночь: путь от улицы, на которой она оказалась, до ее дома совсем не близкий, а сумка, включая кошелек, блокнот для записей, зарядку и документы, осталась запертой в шкафу у Хлои, и как ее забрать — Макс не имеет понятия, оттого и идет пешком вдоль набережной, через мост и по плохо освещенным тротуарам, пытаясь сообразить, как добраться до дома. Прохожие шарахаются от нее, и в конце концов Макс набредает на остановку автобуса со знакомым номером и просто идет по его маршруту.       Проблема с ключами решается сильным ударом по двери — хрупкое старое дерево жалобно всхлипывает, поддаваясь, и Макс бросается на кровать.       Одеяло, покрывало, две подушки сверху — и вот она в тишине и безопасности; и только фурин, повинуясь порывам ветра, тихо позвякивает на окне.       Макс засыпает, проваливаясь в бездну времен — и там, на самой ее глубине, отталкиваясь ногами от дна и плавая в черной темноте, она думает о Хлое, той самой Хлое, что стала для нее чувством, куда большим, чем любовь, и опаснее, чем случайная связь; потому что в своей бездне она видит ее — призрачно-невесомую, улыбающуюся, практически осязаемую; но веки Прайс закрыты — и на них вязью написаны слова на непонятном Макс языке; но Колфилд знает: Хлоя все равно видит.       Уснувший город, дом на северо-востоке, колокольчик, тонкие стеклышки вокруг него, россыпь фотографий, растрепанные волосы, горчичный свет лампы, разбросанные книги.       Макс просыпается от боли — голова кружится, во рту сухо, ночь за окном; и ей кажется, что от этой боли на нее сыпется штукатурка и потолок, что стены воют и стонут, что паркет превращается в грязную вату; и она не знает, что делать — только хлопает ладонью по одеялу, выбираясь из горы подушек, и резко распахивает глаза.       Она плакала во сне — подушка мокрая от слез и ледяного пота, Хлоя все еще ждет ее на глубине, глядя сквозь веки на барахтающуюся в черной воде Макс, безмолвно шепчущую: «Я очень устала».       Макс вскидывает руку — по привычке, на автомате, и оставленная на подоконнике чашка разбивается с громким хлопком, отчего Колфилд вздрагивает.       Темнота обнимает ее за плечи, вновь ложась рядом в постель, и Макс успокаивается, пытаясь выровнять дыхание, а потом бросает взгляд на экран все еще держащего батарею мобильного.       Во время ее сна цифры не сдвинулись ни на минуту.       И тогда у нее просто не остается сил терпеть это, и все плети, которыми время подстегивало ее, обращаются в веревки, жесткие и душащие, и, повторяя про себя, что к утру это все пройдет, оставляя только терпкость и горечь во рту, Макс думает, что, наверное, когда-нибудь умрет во сне.       Еще несколько недель назад она нисколечко не хотела быть живой, но это прошло, потому что когда есть к кому возвращаться, то всегда возвращаешься.       Если, добавляет она про себя, тебя не считают сумасшедшей.       Потому что Макс Колфилд не сумасшедшая.       Она не выбирала эти силы. Она не хотела их. Она не мечтала о таком. Она не умеет ими пользоваться — только рушить и убивать, уничтожать все, что дорого, хотя, постойте, убивает не Макс, убивает время, забирает себе на память синие пряди волос, ласковую улыбку, теплое дыхание и молочно-вишневые губы.       Хлоя Прайс не имела права так с ней поступать, думает Макс, отчаянно пытаясь уснуть так, чтобы время снова пошло; но минуты упорно не хотят идти вперед; и тогда она снова плачет, взахлеб, навзрыд, повторяя про себя: Хлоя, Хлоя, Хлоя, позвони, напиши, запусти время заново, дай-я-тебе-все-докажу, Хлоя, Хлоя, Хлоя, ну где же ты, ну почему, за что, зачем, как же так вышло все…       Я ведь так люблю тебя, думает Макс, и невысказанное признание обращается в пыль.       — Нужно быть сумасшедшим, чтобы считать время настолько важным. Ты согласна, Хлоя? — спрашивает Виктория, плавно выруливая на набережную.       Кивок.       Макс накрывает голову подушкой. Ее ждет бездна.       

* * *

      — У меня, — говорит Хлоя шефу, — полно дел на сегодня, ты просто не можешь заставить меня работать двадцать четыре на семь. Я отдежурила двенадцать часов, двенадцать ебаных часов я спасала уродов и людей, блюющих и истекающих кровью, а теперь ты говоришь, что я должна остаться еще на одну смену, дай-ка я тебя процитирую, «потому что у Роберта годовщина»? Поэтому я должна выйти сегодня еще на двенадцать часов, потом проспать шесть — и опять, по кругу? Я тебе что, — продолжает Хлоя, — железный человек или, может, Дарт Вейдер? Если да, то моя звезда смерти сейчас накроет и тебя!       И, не смотря на сжавшегося под ее мечущим молнии взглядом шефа, Хлоя нависает над ним, упираясь ладонями в стол.       — Всего одну смену, Прайс! — раздается его умоляющий голос. — Завтра можешь не выходить!       — И ты отдашь мою бригаду на растерзание Чейз?! Нет уж!       — Ну что ты хочешь от меня?!       — Никто из моей бригады завтра не выйдет, а вместо этого я отработаю смену!       — В команде Роберта? — уточняет шеф.       — Да хоть самого принца, — отвечает Хлоя.       — Ладно, — сдается босс. — Завтра отдых. Но все благодаря тебе, Прайс!       Хлоя подмигивает ему, посылает воздушный поцелуй и выходит, потягиваясь. Что такое, по сути, сутки без сна? Десять чашек кофе, две пачки сигарет и легкая пища, чтобы желудок не сходил с ума от смены режимов. А потом она выспится.       До смены в бригаде Роберта — третьей парамедиковской — остается еще полчаса, и Хлоя направляется в душевые; а после ей будет нужна другая форма, завтрак и телефон.       Телефон.       Макс.       Хлоя пытается разделить свое одиночество напополам, но у нее упорно не получается: оно делится только на ноль, образуя тугую, тянущуюся бесконечность. Она может нести ответственность за свою бригаду, потому что знает, что делает; но взваливать на плечи трудного подростка — нет, увольте, к этому она не готова.       Прайс забирается под почти ледяные струи душа и стоит так, смывая ночную усталость, пытаясь найти крупицы энергии на новый день.       Но мысли упорно возвращаются к Макс.       Хлоя Прайс ни за кем не бегает, она уже давно не влюбленный подросток, ослепленный привязанностью; Хлоя такая, что в последний раз — и навсегда; и одну, последнюю попытку на влюбленность она не будет тратить на Макс.       Прайс прислоняется спиной к холодным плиткам и обхватывает голову руками. Ей нужно сосредоточиться. Расслабиться. Ей нужно вернуть контроль над ситуацией.       Она не позволит Макс просто так взять, сказать что-то ей в лицо и уйти.       Она уже позволила это сделать.       — Макс, — произносит Хлоя в пустоту.       Имя жжется на языке, мерно стучит в груди, становится ласковым морем, рассветом и тьмой, случайно задетой струной на расстроенной гитаре; и Хлое бы сжать да скомкать его в кулаке, спрятать ото всех; или выбросить и не вспоминать.       Но она не может.       Хлоя бы назвала так их отношения; Макс Колфилд — отличное имя для войны, для шелковой нежности, для резких порезов и ран от пуль.       Но она не может.       Макс прозвучит и растает, растворится в воздухе, испарится вместе с каплями, что сбегают сейчас с синих волос и щекочут позвонки, исчезнет, забрав с собой самое лучшее, что было у Хлои за последние несколько недель — крыша, теплые губы и небо цвета собственных глаз; мозаикой спать на кровати, прижиматься друг другу во сне; какао на ночь, кофе утром, традиционная яичница с беконом; серые глаза, восхищенные взгляды, рука об руку, ладонь в ладонь — и не дышать.       И все это — исчезло.       Потому что Хлое некого так называть.       Она понимает это окончательно, когда стоит перед треснутым зеркалом в какой-то раздевалке непонятного помещения — то ли бара, то ли стриптиз-клуба, то ли кафе с уклоном в текилу с обнаженных тел танцующих красоток — и смотрит на свое отражение, паутиной нитей расходящееся, убегающее во все стороны.       Да кому ты нужна такая, спрашивает она себя. Кому ты нужна такая, с херовым прошлым, с вечными скачками настроения, со слишком громким смехом, с привычкой курить, как паровоз, когда нервничаешь; увлеченная своей работой иногда чуть больше, чем людьми вокруг.       Кому ты нужна такая, приходящая домой вымотанной, с дрожащими руками?       Кому нужна ты, которая стойко держит оборону три с половиной года, а потом двое суток не встает с постели, потому что никак не может выреветь из себя всю тьму, что накопилась?       Кому ты нужна, с горящими глазами рассказывающая дурацкие истории о своих происшествиях, а сама втайне мечтающая просто прийти домой и уснуть на пару недель?       Лампочка вспыхивает и сразу же гаснет, и Хлоя ощущает, как ад сгущается над ее головой; она почти чувствует его кожей, почти может прикоснуться. Ее снова тянет сбежать на край света — так бывает, когда…       Она старается не думать.       Ее тянет сбежать куда угодно, лишь бы ад ее не нашел.       Но он найдет, где бы она ни находилась.       Потому что он внутри.       И дело не в стрессе. Не в работе. Не в Рейчел Эмбер. Не в том, что сейчас — так не вовремя — на нее что-то навалилось.       Дело в Макс Колфилд — маленькой девочке-подростке с выцветшей от старости сумкой и глазами столетнего мудреца, который повидал за свою жизнь больше, чем все эти самые мудрецы вместе взятые.       Дело в Макс Колфилд — в той, с кем она воскресала к утру, с кем улыбалась чаще, с кем была, даже будучи расколотой и разбитой.       Посмотри, во что я превращаюсь, сказала Хлоя Макс однажды вечером, меня же совсем тут нет, я только в работе, существую в черной броне-оболочке, а в башке у меня такой ад, что я в нем уже поселилась, потому что сегодня я обрабатывала ожоги второй степени, а вчера я видела три суицида на окраине, а позавчера…       Замолчи, ответила Макс, замолчи, потому что твой ад — наш ад, и мы с ним справимся, отлично-таки справимся, вот смотри: кофе со сливками и корицей, твой любимый фильм, одеяло, распахнутые окна, дождь, ливень, гроза; вот смотри — вот я, обнимаю тебя и целую, я тебя спасу, Хлоя Прайс, из этого ада, из этого огненного котлована, спасу и вытащу, ценой всего, ценой себя, ценой времени, веришь, веришь, Хлоя?..       Верю, думала Хлоя, доверчиво кладя голову на плечо, верю.       Слезы текут по щекам, отражаясь в разбитом зеркале, но Хлоя не видит — ведь лампочка все-таки перегорела.       Она просто чувствует, как темнота глотает ее, не жуя.       

* * *

      Слишком быстро пролетает день — наверное, потому что Хлоя постоянно спит между вызовами, и двадцать-тридцать спасительных минут помогают ей остаться на плаву, а, ну еще кофе, который она хлебает почти без остановки, так что ей уже предлагают вводить его внутривенно, а Прайс лишь закатывает глаза и просит отвалить от нее, потому что они не видели ночью того, что видела она: скукожившихся на полу подростков в лужах собственной блевотины или взрослых женщин со шприцами, торчащими из вен.       Вечерний вызов застает их на северо-востоке, уже почти у самых границ города, в достаточно бедном районе с одноэтажными старыми домами; Хлоя, сидящая на переднем сиденье рядом с водителем, нажимает на кнопку приема и получает координаты.       — Адрес такой знакомый, — хмурит брови Хлоя.       — Ты вторые сутки работаешь, тут все адреса знакомыми покажутся, — усмехается водитель-парамедик, имени которого Прайс так и не запомнила.       Хлоя вяло отмахивается, и они съезжают по Южной Авеню вниз, ныряют в очередной квартал домов и едут по грунтовой дороге вдоль.       Прайс достает портативный телефон для связи с колл-центром, набирает код и произносит:       — Прайс, седь… тьфу, третья парамедиковская. Что за вызов только что поступил?       — Девушка восемнадцати лет, потеря сознания, в себя не приходит уже несколько часов. Ее нашла подруга, которая оформляла вызов.       — А «скорая»?       — До приезда «скорой» больше пятнадцати минут, — миролюбиво отвечают ей и кладут трубку.       Хлоя еще раз смотрит на координаты.       74. Фессенден-стрит.       — Твою мать, — вырывается у нее, а рука уже сама щелкает кнопкой, и машина взрывается сиренами. — Быстрее давай.       Они добираются за рекордные четыре с половиной минуты — и Хлою накрывает ощущение дежа вю: черная машина, мигалки, сирены и она, бегущая со всех ног, дергающая ручку еще заблокированной машины. Вот только на дорожке из круглых камней ее никто не встречает — и Прайс, мгновенно закинув аптечку на плечо, врывается внутрь первой.       — Мисс… Прайс, да? — тихо шелестит Кейт, сидящая на кровати Макс, и ситцевое платье с голубыми лентами делает Марш еще больше похожей на ребенка. — Она не просыпается…       — Давно?       Она должна работать. Никаких чувств. Никаких эмоций. Макс — не Макс; Макс — пострадавшая. Ей нужна помощь, а не слезы и сопли. Соберись, чертова Хлоя Прайс!       Хлоя опускается рядом с ней на колени, открывая ярко-оранжевую сумку.       — Что тут у нас? — Это остальная бригада из четырех человек входит в дом. — Здравствуйте, мисс. — Они замечают Кейт. — Что у вас случилось?       Прайс, вытаскивая тонометр, думает о том, что Брук бы уже послала все нахер и помогла расставить каталку, а не выясняла, что произошло. Или третья бригада — лайт-версия скорой помощи?       — Макс не пришла на встречу, и я решила к ней зайти… Увидела, что она спит. Я ждала около полутора часов, а потом она не проснулась от громких звуков, и я… я… Я решила вызвать помощь.       — Вы молодец, мисс.       — Как ты открыла входную дверь? — резко поворачивается Хлоя.       — Хлоя… — предостерегающе говорит кто-то из группы. — Мы не…       — Она была открыта до меня, — следует ответ.       Хлоя кладет руку на лоб Макс и даже без градусника определяет, что у той не меньше тридцати восьми; на белоснежной коже шеи проступают синяки — цепочка следов по шее и ниже, исцарапанные в кровь, словно их пытались выцарапать, вытащить из себя. Прайс откидывает одеяло. Макс все еще в черной форме.       — Почему она…       — Долгая история.       Сухие губы; влажный лоб; клочки волос на покрывале, будто их намеренно пытались вырвать или сильно дергали во сне — Колфилд выглядит еще более беззащитной, когда спит.       Если спит.       — Что с ней? — спрашивает кто-то из бригады.       — Я не знаю, — качает головой парамедик. — Дыхание ровное, без хрипов; пульс и давление нормальные; видимых повреждений нет. Она будто очень крепко спит. На каталку ее — повезем в наше отделение, — решительно велит Хлоя.       — Не в центральную? — раздается робкий голос сзади.       Прайс медленно-медленно поворачивает голову, не выпуская руки Макс из своей.       — Плохо слышим? — тихо уточняет она.       — Нет, я… — Голос затихает.       Достается каталка, ставится на тяжелые толстые колеса, покрывается одноразовой простыней; Колфилд осторожно поднимают и опускают, а затем вывозят, и Прайс, все еще ничего не понимающая, остается наедине с порядком испуганной Марш.       — Кейт, поедешь с нами, — говорит Хлоя, внимательно осматривая комнату.       Телефон Макс лежит на тумбочке, и Прайс, недолго думая, кладет его себе в карман; еще с минуту она смотрит на ноутбук, но тащить его сейчас с собой кажется не самой лучшей идеей. А вот кофра фотоаппарата и серебряный пластик диктофона, видимо, вывалившегося из нагрудного кармана Макс во сне, отправляются к Хлое.       Она сама не знает, почему схватила именно эти вещи из других. Наверное, интуитивно.       Хлоя прикладывает палец к губам, когда видит, что Кейт наблюдает за ее действиями, и та кивает.       — Что с ней будет? — тихо спрашивает она, когда все рассаживаются в машине.       Хлоя подключает к Макс пульсометр, рассеянно смотрит на пакет глюкозы и поджимает губы.       — Ей промоют желудок. Может, приняла какие-то таблетки, — задумчиво проговаривает она. — Потом попробуют разбудить адреналином. Если не получится — будут смотреть по анализам.       — Она же не в коме? — Губы Марш дрожат.       — Нет, Кейт. — Хлоя опускает взгляд. — Она не в коме.              

* * *

      Макс погружается в бездну.       Бездна плачет и воет, и усеянные кораллами стены содрогаются.       Макс плывет, оставляя за собой поток пузырьков, трогает ладонями стебли растений, рассматривает причудливые узоры на крошечных мраморных рыбах, проплывающих мимо нее, и понимает, что здесь, в бездне, ей хорошо и спокойно.       Лазурная вода прозрачная, но поверхности не видно — если она поднимет голову, то увидит темноту над собой, страшную и отталкивающую; Макс туда не хочет.       Хлоя ждет ее, синим призраком с закрытыми глазами сидя на одной из импровизированных ступеней из кораллов и подводного мха, улыбаясь.       Макс не может ее слышать — как не может и говорить, но им это и не нужно. Она садится рядом с призрачной Хлоей и свешивает ноги вниз, удивляясь отсутствию гравитации.       Прайс показывает пальцем на запястье; Макс, уловив мысль, вскидывает ладонь — и время поддается ей удивительно легко, но ничего не меняется.       В Бездне нет времени.