Синдром спасителя

                                  Немного необходимой матчасти:       (Предоставляя определения, я ориентируюсь на случай Макс — и только.)       Онейроидная кататония — психопатологический синдром, в котором сознание сильно нарушается. В голове больного происходят развернутые картины фантастических сновидений и псевдогаллюцинаторных переживаний, переплетающихся с реальностью. Сопровождается нарушением восприятия времени. Длительность подобных явлений — от нескольких часов до двух недель.       Делирий — психическое расстройство, протекающее с нарушением сознания (от помрачённого состояния до комы); является частью онейроида. Сопровождается дезориентацией во времени и бредом.       Синдром деперсонализации-дереализации (27 по шкале Нуллера) — заболевание, вызванное серьёзными психотравмирующими воздействиями; может быть концептуализировано как защитный механизм психики. Симптомы заболевания могут включать в себя явления психического автоматизма (чувство отчужденности, неестественности, «сделанности» собственных движений, поступков и мышления). Шкала Нуллера — способ измерения уровня заболевания, где 26 и выше — тяжелая форма, возможно, перетекающая в кататонический сон.       

* * *

      

осыпается пепел на карту твоих событий. чем бы это ни стало — сказочкой или былью — все равно нас повяжет тоненькой красной нитью и заставит идти куда-то, за поворотом раскрывая чужие, свои охраняя, тайны. чем бы это ни стало — падением или взлетом — я пойду за тобой,       даже если меня       не станет.

                    Воскресенье, 18:00       Хлоя впервые в жизни жалеет, что прогуливала пары по психологии и психиатрическим заболеваниям, а зачет сдавала, вооружившись бутылкой Джека. Все, что написано в карте Макс, остается для нее загадкой. Страшные слова: синдром деперсонализации-дереализации (27 по шкале Нуллера), онейроидная кататония, неуточненный делирий* — мелькают перед ее глазами; и никакой гугл не помогает ей понять, что происходит с девочкой, мирно спящей перед ней.       Макс ставят капельницы — сразу три прозрачных пакета с катетерами, — бережно укладывают на больничную кровать и по пояс накрывают одеялом. Хлоя сидит в кресле и молча смотрит на все происходящее вокруг себя.       Она словно тоже забыла проснуться.       Энджел приезжает через час после ее звонка, садится рядом и молчит; и тишину палаты нарушает только мерное дыхание Макс.       — Я не знала, кому звонить, — бесцветным голосом говорит Хлоя, перебирая пальцами жесткую ткань серо-желтой сумки Колфилд, захваченной по пути из раздевалки; почему-то ей показалось важным взять с собой что-то, что всецело принадлежит Макс.       Она и не знает, на что надеяться.       Никаких «извини» или «прости» перед Энджелом: они оба понимают, что это не та ситуация, в которой нужно произносить подобное; Линн, не любивший подолгу сидеть на месте без дела, берет карту, лежащую у кровати Макс, и вчитывается в несколько строк предварительного диагноза.       — Я ничего не понимаю. — Хлоя запускает руку в волосы. — Ни слова. Будто не училась в колледже. Не сдавала экзамены. Будто мозг меня предает.       — Это нормально. — Энджел откладывает карту и садится во второе кресло. — Ее будут лечить, Хлоя.       — Лечить от чего? От сна? От бреда? Они даже не могут определить, что с ней, потому что она спит.       — Ну, диф-диагнозы поставлены вполне себе ожидаемо, — пожимает плечами Линн.       Хлоя смотрит на него со слепой надеждой.       — Ты что-то понимаешь в этом?       — Не так много, как они, — следует ответ. — Хм… Представь, что твой мозг был перегружен в детском возрасте, а потом ты еще постоянно испытывала большой стресс. Рано или поздно организм захочет отдохнуть, верно? Сдаться — но на время. Перезапустить сам себя. А может он это сделать только в одном состоянии…       — Во сне, — заканчивает Прайс.       Энджел кивает:       — Кроме того, я уверен, что она еще видит сны — именно такие, какие ей нужно.       — Например?       — Если ты все время мерзнешь, ты видишь лето. Если ты понимаешь, о чем я. — Энджел поправляет белый халат посетителя. — А, кстати, Марш сказала им, что Макс боится времени — вот тебе и основания для диф-диагноза. Все болезни от нервов, — усмехается он. — И не всегда совет меньше переживать помогает. Иногда нужно просто… поспать. Вот тебе, Прайс, пора домой. Выспаться. А потом вернешься. Иначе ты рискуешь оказаться на койке рядом с ней. — Он поднимается и протягивает Хлое руку. — Давай. Поехали. Я тебя отвезу.       Понедельник, 22:00       Хлоя просыпается, когда за окном темно, и какое-то время лежит, глядя в потолок, проматывая события трех последних дней. Не то чтобы ей не нравилось спать — нет, сон являлся важной частью ее жизни; но когда спишь почти сутки, то выпадаешь из реальности слишком надолго — и прийти в себя становится гораздо труднее.       Сердце отстукивает удары, четко отзывающиеся в ясной голове, пока Хлоя рассматривает крошечные трещинки на белой потолочной отделке и думает о том, что вот пару недель назад они с Макс лежали и точно так же мечтали сделать синий-синий потолок с позолоченными мелкими созвездиями и подсветкой, а сейчас Хлоя хочет, чтобы Макс просто существовала в этом мире.       Душ, кофе, шипение тостера, банка с джемом — и Прайс садится за ноутбук, разложив вещи Макс вокруг себя, словно идолов, ни на секунду не позволяя себе усомниться в правильности своих действий. Колфилд знает то, чего не знает Хлоя.       В первую очередь Хлоя подключает телефон к зарядке, ждет, пока он включится, и с облегчением обнаруживает, что на нем нет пароля. Изрядно поцарапанное, покрытое детскими наклейками четвертое «яблоко» показывает море на заставке. Сдвинув стрелку блокировки вправо, Хлоя видит красные значки оповещений: одиннадцать пропущенных, семь СМС: половина от Кейт, остальные с неизвестных номеров, не забитых в память телефона.       В галерее несколько красивых картинок, фотографии конспектов и книг; зато в медиа-библиотеке с сотню различных аудио.       Ничего, думает Прайс, наугад тыкая «заметки» — график зачетов в университете и несколько встреч, — и уже готовится разочарованно отложить телефон, как вдруг ее взгляд цепляется за слова: «Репортажная фотосъемка — проект — done!»       Макс сдала проект больше недели назад.       Очередная ложь.       Хлоя делает глоток кофе и пишет в своем блокноте под словом «ложь» слово «проект».       Больше ничего толкового из куска металла и пластика Хлоя извлечь не может, поэтому телефон остается лежать на зарядке без дела.       Прайс откровенно жалеет, что не взяла ноутбук Макс: в кое-как закрытой двери со съехавшим замком не было никакой надежности, а черный лэптоп — единственная ценность, оставшаяся в том доме.       Но печаль за собственную глупость сменяется недоумением — что тогда снимала Макс, если фотографии для проекта ей были не нужны?       Хлоя резко открывает кофру — и к ее ногам осколками осыпаются части фотоаппарата, а сам «Kodak» выглядит так, будто по нему проехались внедорожником. Прайс силится нажать на кнопки или покрутить колесико — но все мелкие детали разбиты так сильно, словно их ломали нарочно, и восстановить что-то уже невозможно. Парамедик осторожно отделяет пленку — почти единственное, что осталось неповрежденным, — и смотрит на нее на свет. Из пяти сделанных кадров один — смазанный, другие — самое начало рабочего дня.       Хлоя силится вспомнить, когда последний раз видела «Kodak» целым — кажется, это было еще до приезда на второй вызов, значит, он разбился тогда, когда Макс…       — Ты чего не пошла с нами?       — Заговорилась с Викторией.       Прайс подскакивает на месте, начинает судорожно искать что-то в вещах вокруг себя и наконец находит — вытянутый серебряный пластик, диктофон, который Макс носила с собой везде.       Затаив дыхание, она нажимает на кнопку — и экран подсвечивается цифрами: 52:11:45.       Пятьдесят два часа — именно столько прошло с момента, как началось их дежурство. С момента, как Макс забралась в машину. С момента, как все покатилось к чертям.       Хлоя нажимает на паузу, подключает диктофон к ноутбуку и вытаскивает запись — почти шестьсот мегабайт жизни Колфилд.       На то, чтобы преобразовать в нужный формат, уходит еще семь минут, две сигареты и одна чашка кофе.       А затем Хлоя надевает наушники и нажимает на PLAY.       Вторник, 2:27       Чтобы прослушать всю запись, перематывая паузы и знакомые диалоги, Хлое требуется около полутора часов; чтобы прослушать все с момента, как она ушла на вызов — и вернулась — еще двадцать минут.       Все остальное время она тратит на свое сбитое гневом дыхание и постоянную перемотку, вновь и вновь слыша у себя в голове надменный голос Виктории и тихий, но решительный — Макс.       Прайс еще не знает, что будет делать, но уже уверена в том, что Чейз поплатится.       Очень сильно поплатится.       Потому что Хлоя Прайс ненавидит, когда кто-то трогает то, что ее.       В ежедневнике появляются новые строки — имена и даты, вопросительные и восклицательные знаки; и пока Прайс пишет все это, в голове без остановки вертится только одна мысль.       Она что, только что подумала, что Макс Колфилд — для нее?       С сомнением парамедик смотрит на сумку — постирать бы да привести в порядок, раз Макс она так нравится, да и вообще узнать, почему Колфилд так любит эту вещь; и Хлоя, колебаясь, осознавая, что будет ругать себя за это, кладет сумку на стол и открывает ремешки-застежки.       Пенал с карандашами, несколько раскрасок, кассеты для полароида, наушники, перемотанные у основания изолентой, цветной кошелек, косметичка, небольшая аптечка, зарядка для телефона…       Хлоя закатывает глаза.       Что она, собственно, ожидала тут увидеть? Список жертв Аркадии? Явки и пароли врагов Макс? Сверхъестественную силу?       Обычная подростковая сумка: связка ключей на длинном ремешке, пришитом ко внутреннему карману; мелочь, рассыпанная по дну; обертки от кислых леденцов; потрепанный ежедневник.       Ежедневник.       Хлоя раскрывает исписанные ровным почерком страницы: десятки вклеенных фотографий, рисунки на клетчатых листах, цветные стикеры и заметки.       Нет. Она не будет это читать.       Потому что у Хлои Прайс тоже есть тайны, ее собственные маленькие тайны, скелеты в шкафу, книги-сейфы на полке; потому что Хлоя Прайс уважает личное пространство других людей и…       Просто возвращает его на место.       Может быть, Макс сама когда-нибудь даст его почитать; может быть, нет, но Хлоя чувствует, что сейчас нельзя этого делать. Нужно найти другой способ. Не этот.       К утру Хлою начинает мутить от крепкого кофе, и она прислоняется к дверному косяку, пытаясь унять приступ тошноты, когда звонит в больницу и слышит: «Колфилд, да? Без изменений, простите, мисс Прайс».       Говорят, что делают все, что могут, но Хлоя знает, что они ни черта не делают — только наблюдают и все; потому что Макс не в коме, она в каком-то сумасшедшем сне, и вызволить ее оттуда не получится просто так. Хлоя уже прочитала все что можно в интернете за эти несколько бессонных часов. Хоть адреналин коли, хоть вкалывай тонны серотонина, хоть читай сказки и пытайся разбудить поцелуем — пока Макс не «перезагрузится» сама, чуда не случится.       Прайс очень хочет сорваться и поехать к Колфилд, но у нее сегодня смена — и еще пара неотложных дел, которые надо решить.       Например, разобраться с Чейз.       Шипучая таблетка аспирина растворяется в стакане — и вперед, Хлоя натягивает футболку и шорты — на улице палящее солнце, летний зной, пыль столбом, чертов ветер с Уилламета, — по дороге выкуривает две сигареты, потому что всегда так — две сигареты до работы, шесть — во время и пять-семь — после. Это неизменный цикл.       Черный кофе с молоком, сэндвич с собой, мятые сигареты в заднем кармане — Хлоя Прайс больше похожа на семнадцатилетнего подростка, чем на взрослую женщину: стройные длинные ноги, пружинистая походка, вечный вансовский рюкзак за спиной, мягкие кеды и цветные наушники — кислотно-зеленые, с кричащей в уши «Нирваной».       Синие волосы треплет ветер, и они переливаются на свету. Без своих синих перьев Хлоя не Хлоя, они ее прикрытие, ее защита, ее броня; синева неба сливается с ультрамариновыми прядями, и парамедик делает вдох — утро в Портленде всегда наполнено свежестью, а подступающая духота еще не успевает накрыть ее.       Она приходит самой первой — семи еще нет, в гаражах приятная прохлада, в раздевалке никого, только в прачечной двое из «ночников» забирают чистую форму.       Хлоя быстро переодевается — легкий хлопок футболки, серебряная вышивка «А7», трикотажные штаны и небольшая жилетка вместо куртки: утренние смены всегда очень жаркие.       Через десять минут влетает Энджел, запыхавшийся, в длинной футболке с тканевым поясом и коротких джинсах, отшвыривает рюкзак, с победным криком бросается в душ и подставляет тело холодной воде. Хлоя решительно идет следом за ним.       — Эндж, нам надо поговорить! — громко сообщает она.       — Я тебя слушаю, — отзывается Линн, шаря рукой в поисках полотенца. — Сейчас только, выйду…       Прайс не знает, как он это делает, но через полторы минуты Энджел появляется перед ней в форме, босиком и с растрепанными мокрыми волосами. Чавкая пятками по мокрому полу, он идет к шкафчику, достает носки и запихивает в них мокрые ноги.       — Ну так?       — Ты должен кое-что послушать. — Хлоя протягивает ему наушник.       Вырезанный фрагмент — двадцать минут разговора, десять — в очень быстром режиме с перемоткой пауз, и Энджел, возвращая наушник обратно, присвистывает.       — Что думаешь?       Линн расчесывает мокрые волосы, растрепывает их ладонью, и те кудрями обрамляют его лицо.       — Давай скинем их в шахту, — серьезно предлагает он. — А на деле — ну, ты же не ребенок, Прайс. Месть — сладкое блюдо, но, может, Тревор не так все понял или не знал все до конца, а Чейз просто слишком надменна? Если да, то это можно пережить.       — Ты их защищаешь? — ощетинивается Прайс.       — Нет, я пытаюсь ничего не разрушить. — Линн завязывает шнурки. — Мы только-только сработались. Будет неловко, если ты убьешь сразу двоих. Давай начнем с кого-то одного. Хотя бы.       — Так ты поможешь? — не сводя с него внимательного взгляда, спрашивает Хлоя.       — А куда денусь? — вздыхает Энджел.       Вторник, 7:10       Тряску в машине Хлоя переносит плохо — вызов за пределами города, авария на шоссе, ведущем в город, пробки, солнце, духота снаружи и холод внутри. На Северо-Западном шоссе огромная толкучка из машин — грузовых фур и легковушек, между ними шныряют велосипедисты и мотороллеры; и Хлоя смотрит сквозь затемненные стекла на значки-отметки: до сто двадцать второго километра еще минут двадцать.       — Включи сирены, — ноет Зак. — Мигалки! Давай, ты же водитель!       — Охренеть, — отвечает Чейз, — ты же хирург, давай, оперируй.       — Я не хирург!       — А я не водитель, — парирует Виктория.       В ее светлых, почти платиновых, волосах чуть выше правого виска переливается на солнце металлически-розовая прядь, гармонично сочетающаяся с розовой ленточкой-подвеской на шее.       Хлоя поджимает губы: сначала помада, теперь бижутерия; Чейз — прямое нарушение правил. Наверное, она, как бригадир, может сделать ей замечание или даже не допустить к работе — но это, черт, такие мелочи, о которых говорить не принято. Тем более что Виктория всегда остается в машине, и крошечная подвеска никак не может помешать ей поставить капельницу.       Поэтому Прайс молчит и смотрит в окно — на вереницу машин, медленно плетущихся, а потом вдруг резко отступающих, теснящихся к ограждению, потому что Чейз все-таки включила сирены и мигалки, потому что нужно ехать, опять кого-то спасать, думать о том, сколько там жертв, кому помочь и как доставить их по забитому шоссе в больницы.       Вдалеке раздаются сирены «скорой», исступленно-хриплые завывания из динамиков, недовольные гудки водителей, и Чейз говорит что-то в рацию, кивая сама себе.       Перевернутый, снесший бетонный забор грузовик, автобус с туристами и три легковушки; адская жара, три машины полиции, огражденный участок дороги; очередная пробка и удушливый, едкий запах разлитого бензина.       Прайс выскакивает первой, закинув аптечку за плечо, и бежит к грузовику. Отставая на несколько шагов, за ней следуют Брук и Зак.       — Осторожно! — Зак ловит ее под мышки и тащит на себя, когда нога Прайс скользит в неглубокий каньон, где кусками рваного железа лежит сморщенный «Кенворд».       Группа спасателей в ярко-оранжевых костюмах уже разрезает пилами дверь — искры летят во все стороны, и Хлоя прикрывается от них рукой. Часть металла с железным лязгом отходит — и Прайс видит самого водителя.       Точнее, то, что от него осталось.       Позади нее Брук склоняется над землей, и ее выворачивает; Хлоя только морщится: телами с половиной головы ее не напугать, даже несмотря на крошечные кусочки мозга, разбросанные по кабине.       — Этому не поможешь, — говорит она. — Пойдем обратно.       Из двадцати туристов пострадало меньше половины; поэтому Хлоя, оставив их на Тревора, Зака и кое-как пришедшую в себя Брук, отправляется к легковушкам: смятые в гармошку цветные железки похоронили в себе не только людей, но и надежду на то, чтобы кого-то спасти.       — Может быть, есть кто в той, что сзади?       Хруст стекла под ногами сопровождается чавкающими звуками — это резиновые подошвы кед наступают в лужи крови; после такого обувь можно будет сразу же выбросить.       Без спасателей не обойтись: даже отчаянная Прайс не полезет голыми руками доставать человека из подобной конструкции; поэтому все, на что она надеется, — что заднюю дверь самой последней машины можно будет открыть. Может быть, там остался кто живой.       Сзади раздаются громкие голоса — это в полиции пытаются разобраться, что произошло, хотя виновных, наверное, уже будет не наказать; Хлоя думает, что первым потерял управление грузовик, пытающийся развернуться под запрещающим знаком, сзади в него врезался автобус, а уже сам «Кенворд» погреб под собой три машины, что пытались затормозить — дорога в город была свободнее, чем из него.       — Хлоя, осторожно!       Удар в спину заставляет Прайс отвлечься от мыслей. Кто-то большой и тяжелый наваливается сверху, и она падает на землю, лицом в пыльный асфальт, больно ударяясь грудью и проезжаясь по дороге ладонями. Над головой пролетает кусок железки — не слишком большой, чтобы снести голову, но достаточный для открытой черепно-мозговой. Раздается громкое «Извините!» и «Вы в порядке?», и все еще оглушенная Хлоя встает, чуть пошатываясь, опираясь на руку извалявшегося в пыли рядом с ней Энджа.       — Черт, — говорит она. — Спасибо. Без тебя эта штука снесла бы мне башку.       — Нет проблем. — Энджел позволяет ей приобнять себя. — Отведу тебя в машину, приложишь лед.       — Я в по…       — У тебя кровь, Прайс. — Его губы недовольно смыкаются. — Не надо работать в таком состоянии. Чейз тебя подлатает, и вернешься.       Хлоя смотрит на руку с разбитой ладонью — содранная кожа щипет и ноет, — а потом пальцами касается груди — и на кончиках остаются алые отметины.       С Энджем она больше не спорит: бессмысленно; поэтому они медленно идут к своей машине, параллельно заверяя подбежавшую Стеф, что все в порядке.       Виктория сдвигает брови в полном непонимании происходящего: она не видела, что произошло, — и Энджел тратит пару минут на объяснения, пока Хлоя усаживается прямо на пол грузовичка.       Чейз молча открывает аптечку, надевает перчатки и достает небольшой дозатор с антисептиком, чтобы промыть ранки. Хлоя кривится и с трудом сдерживает желание убрать руки: прикосновения Виктории, пусть и в перчатках, вызывают волну тошноты.       — Где еще? — спрашивает она, закончив с руками.       Прайс молча снимает футболку, оставаясь в одном спортивном топе. На груди, между ключиц, сетка из мелких царапин — на некоторых капли крови уже успели застыть, некоторые еще кровоточат.       — Будет больно, — говорит Виктория, нажимая на ручку дозатора.       Хлоя тихо и низко шипит, сдерживая стон, и крепко забинтованными руками хватается за поручни по бокам от нее.       — Терпи. Сейчас…       Пока Чейз возится с ватными тампонами, Прайс внимательно разглядывает ее. У Виктории неуловимо проскальзывают аристократичные движения: плавные повороты головы, аккуратность в действиях, сдержанность и прямая спина, словно она проглотила стальной меч. Хлоя видит открытые мочки ушей — несколько пар золотых сережек, родинка и едва заметный шрам; рассматривает лицо — сосредоточенное и уверенное; скользит взглядом по напряженным, сжатым в полоску губам — такие обычно называют властными. Чейз моргает реже, чем обычные люди, — медленно опускает и поднимает длинные ресницы, будто ей это и вовсе не нужно; и Хлоя, приглядевшись, замечает тонкий ободок прозрачных линз на ее каштановых глазах.       — Откуда ты? — спрашивает Прайс, совсем не ожидая ответа.       — Я родилась в Нью-Йорке, если ты об этом, — тем не менее отвечает Виктория, — и лет до шестнадцати жила там.       — А потом?       — Ну, — она пожимает плечами, — потом я куда только не переезжала. Нейтан не любил оставаться долго на одном месте.       — Нейтан? — хмурится Хлоя.       — Мой парень. — Чейз хлопает аптечкой. — Ты чего такая любопытная, а, Прайс?       Парамедик встает, кое-как натягивая футболку. Чернота разъедает ее изнутри — что толку изображать хорошего врача, если ты дерьмовый человек?       — Я все знаю, — говорит она, выпрямляясь.       — О чем? — театрально вздыхает Виктория, но все же делает шаг назад — ближе к бетонному заграждению, за которым начинается лес.       Хлоя тоже выходит из машины и становится напротив нее; Прайс заметно выше Виктории, почти на две головы, и шире в плечах, но Чейз выглядит более слаженной, спортивной, и она даже привстает на носочки, словно готовится сделать какой-то пируэт.       — Ты разбила «Kodak». — Хлоя смотрит ей прямо в глаза.       — Сиротка нажаловалась? — Чейз фыркает. — Так и знала, что она побежит сразу к мамочке. О боже, плохая тетя Вики разбила мою развалюху, пожалей меня, Хлоя, — передразнивает она Макс. — А если ты не пожалеешь, я натравлю на тебя своих верных дружков — шизу и…       Как это происходит, Прайс не знает, или не помнит, или не хочет вспоминать; просто вдруг ее перебинтованный кулак встречается с ребрами Чейз, а потом еще раз, еще — и еще. Хлоя бьет целенаправленно — между грудью, в солнечное сплетение и под ребра, туда, где больнее всего, и Виктория отбивается, хрипя, хватает ее запястья, впивается ногтями, брыкается, упорно держится за сознание и контроль тела; Прайс чувствует, как напрягается ее пресс.       Мгновение — и Хлоя оказывается снизу; пыль от дороги летит в глаза, волосы лезут в рот, голова больно ударяется об асфальт, поврежденные руки ноют; но Чейз не торопится ее бить.       — Твоя гребаная сиротка мне угрожала, — шипит Чейз. — Держи своих шлюх подальше от нас, Прайс. Или ты не знаешь, что такое семья?       Хлоя пытается вывернуться, но Чейз держит ее мертвой хваткой.       — Она же тебе ничего не сделала. — Синева в глазах Прайс превращается в сталь. — Что, бьешь только тех, кто слабее тебя, Чейз? На сильных не хватает смелости?       — Заткнись!       Хлою бьют в плечо — расчетливо-метко и очень сильно — туда, где напряженные и истершиеся суставы чаще всего напоминают о себе, и она задыхается, погружаясь в пучину боли.       Новый удар заставляет Хлою скукожиться — сжаться настолько, насколько возможно, но это не спасает ее от черной пелены, застилающей глаза.       — Я сильнее тебя, — доносится до нее голос Виктории. — Позволь я закреплю урок…       Хлоя пытается закрыться руками, но вместо этого лишь дергает ладонями — суставы больше не слушаются ее, — и, когда Чейз метким ударом выбивает ей плечо, Прайс не кричит — жалобно хрипит, пытаясь сохранить сознание.       Она слышит, как Виктория встает, отряхивая руки; и, на секунду задумавшись, произносит:       — Передай привет Рейчел.       Словно почувствовав, что за этим следует, Хлоя перекатывается на бок, пытаясь защитить живот, но удар тяжелым ботинком приходится не по нему, а в крестец — туда, где сходятся все позвонки, и Прайс выгибается в спине — больше на рефлексах, чем сама по себе, и, издав странный гортанный звук, проваливается в бездну.