шестнадцать.
29 мая 2018 г., 13:40
честно признаться, я давно уже сбился с курса и потерял маршрут, у меня ни тропы, ни дома, нет намеченного пути. я хочу туда, где меня хоть немного ждут, потому я совсем не знаю, куда идти.
Макс снится океан — или море, или залив, или тихая бухта; над головой — вечная чернота, опасная и страшная, под ногами — песок, кораллы и ракушки, что с хрустом ломаются, когда она наступает на них; и зачем нужны законы гравитации там, где нет нужды ни в чем?.. Хлоя ставит подпись под отказом от госпитализации — и через секунду падает на руки Заку, едва успевшему подхватить ее; бумага комкается и отправляется в мусорный бак, Хлою размещают в одноместной палате и ставят вечные капельницы. На окнах вместо штор снимки ее костей: плечи, хребет, крестец и пальцы, черные пятна-прорехи, подписи и даты; и запах лавандового масла от ароматизированного увлажнителя воздуха щекочет нос. Макс бредет по дну, цепляясь за колючие ветки, путаясь в растениях — ей спокойно и хорошо, сзади голубоватым призраком маячит Хлоя, глаза которой все еще закрыты, но цветная вязь слов уже пропала, и теперь Макс может надеяться, что когда-нибудь она посмотрит на нее и позовет вернуться обратно; ну, а пока она будет ходить по дну расщелины, собирать букеты неизвестных цветов, отпускать их и смотреть, как они снова возвращаются на свои места. Хлоя смотрит в стенку, не моргая — взгляд расплывчат, затуманен, плечи отзываются болью, спину она почти не чувствует: все-таки хорошее обезболивающее притащил тот хирург, чей халат она когда-то одолжила, чтобы навестить Кейт. Ей валяться на койке еще несколько дней, прежде чем она сможет восстановиться; радует лишь то, что через несколько дверей от нее точно так же лежит и Виктория, которую шеф отправил на принудительное лечение. Жаль, что не в психиатрию, думает Прайс. Макс достигает стены, увитой искрящимися шарами, тянет руку — и те сами прыгают ей в ладони, щекочут кожу, принимают причудливые формы и окраски; тут тебе и ярко-зеленый, и ядовито-розовый, и бледно-фиолетовый; шарики прыгают по ее руке, словно кусочки прилипчивого репейника. Макс улыбается. Хлоя звонит Энджелу — приезжай, забери меня отсюда, мне тут не место, пожалуйста; а он лишь вздыхает и велит ей лежать и не двигаться; а вообще тебя еще босс хотел видеть; и Хлоя воет внутри себя: не пошевелиться толком, не поспать, только всюду волны боли, какие-то странные, хлесткие, с белоснежной пеной на верхушках. Но вот приходит Норт, ставит очередной раствор, интересуется здоровьем, говорит, что сейчас ей нужно уснуть и восстановить силы, а утром ее опять повезут на какую-то диагностику; нет, говорит Норт, все нормально, просто так нужно; и Прайс вздыхает. Макс карабкается по скале вверх, цепляется за выступы — а потом срывается и падает, но боли от удара о песок не чувствует, только поднимается, отряхивается и видит, как позади немо смеется Хлоя — крошечные пузырьки вырываются из ее горла вместо звуков, ресницы дрожат, а пальцы, странные, длинные, тонкие, усеянные черными колечками, показывают наверх, в темноту, а затем на себя. И Макс становится страшно. Страх становится первым чувством, которое она испытывает здесь по-настоящему; и руки вновь и вновь скользят по скале, подтягивают неуклюжее тело, ноги ступают на окатанные водой камни. Макс чувствует, что ей нужно наверх, во тьму, что скрывает за собой путь на поверхность — к луне и звездам, тучам и облакам, и почему-то она знает, что там идет дождь. У Хлои боль в плечах прорастает шипованными ростками сквозь тело, а затем и вовсе распускается отравленными бутонами; и Прайс, спящая искусственным сном, дергается и валится на бок, чудом не падая с кровати, но глаза не открывает: лекарства сильнее сознания. За окном сгущаются первые тяжелые облака — свинцовое небо перерастает в ночь, — а после разражаются дождем; и Хлоя не знает, что по телевизору и радио передают сообщение-молнию: такой дикой смены погоды в Портленде не было с девяностого года; не выходите из дома, оставайтесь с родными, возможен град и похолодание; но града не будет: синоптики врут чаще, чем политики, — только дождь; большие капли барабанят в открытое окно Хлоиной палаты, и несколько из них попадают на ее лицо. Макс делает последний рывок — и взбирается на самый верх. Темнота в сантиметре от нее, даже руку тянуть не надо, только выпрямиться во весь рост и хлебнуть черноты, наполнить себя до отказа, до дрожащих от страха коленок. Макс смотрит вниз: Хлоя все еще у нее за плечом, не покидает, молча позволяя делать все, что вздумается. И тогда Макс осторожно поднимает руку, касаясь черного тумана кончиками пальцев, и темнота лижет ее кожу, ласкает ее впадинки, приручается, покоряется, сдается. Потому что Макс Колфилд имеет время, а время — вершина всего; и что ему до какой-то темноты?.. Хлоя ворочается, мучается то ли кошмарами, то ли болью и видит во сне Стива, который расстреливает людей в школе; видит Рейчел, пускающую героин по венам; видит Нейтана — отчаянное лицо, сгорбленная спина, запуганный взгляд; видит отца и мать; и сны приходят к ней даже под утро — с первыми лучами рассвета она видит Макс, карабкающуюся по скале куда-то вверх, и почему-то ей важно верить, что у той все получится. Макс погружается в темноту все больше и больше — вот уже вся голова, плечи и грудь окутаны мглой, но она ластится к ней сама, позволяя командовать собой. И Колфилд просит ее о возвращении домой, потому что Бездна надоела, потому что здесь больше нечего делать, только бы стрелки часов снова пошли вперед. Она смотрит на Хлою, оставшуюся внизу — и видит, что та тоже глядит на нее синими-синими, как сапфиры, глазами. Хлоя делает вдох и открывает глаза. До момента, как она узнает о том, что в нескольких сотнях метров от нее Макс Колфилд тоже пришла в себя, еще больше получаса; поэтому Прайс лежит, просто наслаждаясь прохладой и каплями дождя, изредка попадающими на нее. Дождь всегда все меняет.* * *
Первый вопрос Макс рвет все шаблоны и вводит врачей в ступор: — Сколько сейчас времени? Получив в ответ, что время близится к полудню, она расслабляется. В ней все еще чувствуется Бездна — тьма, окутавшая руки, оставляет на теле холодок и мурашки; губы сухие и потрескавшиеся, словно она умирала от жажды, и ей странно это осознавать, потому что все это время вокруг нее была вода. Ее допрашивают — что помните, как чувствуете, что хотите, где болит; десятки стандартных вопросов от врачей, на которые она с трудом отвечает: во рту все еще сухо. Положительные прогнозы висят в воздухе — если все будет хорошо, то ее выпишут через пару-тройку дней; а пока у нее снова и снова берут кровь на анализы. Вымотанная, она снова засыпает — уже сама по себе, без снов, словно чувствуя, что это поможет ей прокрутить реальность вперед. Реальность действительно прокручивается, и, когда в палате зажигается ночник, она видит сидящую на кровати Хлою: на ней нелепая больничная пижама, две капельницы, висящие рядом на специальной стойке-каталке, упираются ей в вену, синие волосы растрепаны, а глаза болезненно блестят, и Макс почти чувствует физическую боль, которую испытывает Хлоя — тупая, алая пульсация по позвоночнику. Они смотрят друг на друга и не знают, что сказать, поэтому Макс просто протягивает руку ладонью вверх, и Хлоя вкладывает в нее свою. — Знала, что ты придешь, — шепчет Макс, не в силах отвести взгляд от Хлои. Прайс кивает на капельницу: — Было чертовски сложно облапошить врачей, но я… — Как ты умудрилась? — улыбается Колфилд. Какой бы Хлоя ни была — измученной болезнью, сломанной событиями, изрядно уставшей, она все равно остается Хлоей — все та же улыбка, пляшущие в синих глазах черти, фырканье в ответ на важные вопросы и какая-то безумно милая, видная только одной Макс детская ранимость. — Подралась с Чейз, — отмахивается Хлоя. — Увы, я проиграла. — Битву или войну? — уточняет Макс, сжимая руку чуть сильнее. — Тренировочный бой, — вздыхает парамедик. — Но он был позорным. — И задает ответный вопрос: — Ну как там, в вечном сне? — Как на дне глубокой расщелины, — кисло отвечает Колфилд. — Вода без гравитации, непонятные растения и сплошная тишина. Про Хлою-призрака она умалчивает: наверное, Прайс бы испугалась, услышав подобное; но Хлоя чувствует, что Макс недоговаривает — оттого склоняет голову набок и пристально смотрит на ее лицо, будто силясь прочитать там все секреты. — Я не считаю тебя сумасшедшей, — наконец, решительно говорит Хлоя. — М-м-м… Чтобы ты знала. Макс пожимает худыми плечами. — Сейчас это уже неважно. — И мне жаль, что я отпустила тебя тогда. — Прайс отводит глаза. — О, неужто Хлое Прайс может быть стыдно? — усмехается Макс. — Иди ты. — Капельница тихонько шатается в такт словам Хлои. — Я просто… Очень многое хотела тебе сказать, думает Прайс. Так много, что все слова не умещаются на языке, не вырываются, как назло, из горла, не повисают в воздухе; я так много хотела тебе рассказать — как бывает трудно без человека, без тебя, Макс Колфилд, так трудно; и чертовы звезды на потолке, несуществующие, но такие желанные, только делают хуже и хуже. И пусть это всего лишь несколько суток — несколько чертовых суток — я все равно больше так не хочу. — Эй. — Макс нежно проводит по ее костяшке подушечкой большого пальца. — Я тебя знаю, Хлоя Прайс. Я же смотрю на тебя постоянно. Привыкаю к этой твоей улыбке в глазах; к твоим словам; к нашим разговорам. Знаешь, все смотрю на тебя — и знаю, что ты не предашь, потому что ты так улыбаешься… — Макс серьезно смотрит на Хлою. — Ты ломаешь время, Хлоя, оно с тобой рядом идет совсем по-другому, оно движется, оно чувствуется; и, черт, хоть трижды считай меня сумасшедшей — я знаю, о чем тебе говорю. Хлоя смотрит на нее; вот она, хрупкая, худая, тонкая, лежит перед ней на подушках, и волосы каштановым облаком разметались по белому постельному белью, а под тонкой пижамой угадываются кости, и эти горящие безумием глаза, влажные губы, алеющие щеки — наклониться и прикоснуться, почувствовать нежность кожи, вдохнуть родной запах. Хлоя не умеет говорить — только слушать да кивать; она вообще не из тех, которые сыпят красивыми словами, для нее важны только дела и поступки, а слова — это так, буквы в воздухе, к чему они вообще. — Я тебя чувствую, — продолжает Макс, чуть приподнимаясь на локтях, делая глубокий вдох. — Верь мне. Ладно? Губы — к губам, пальцы — в замок, и только шелест одеял да провода, изредка цепляющиеся за капельницы обеих, разрывают тишину. Хлоя вытаскивает иголку, думая, что боль когда-нибудь все равно пройдет, так какая разница — сейчас или потом, и ложится Макс на плечо, утыкается носом в прохладную кожу на шее, обвивает ее кольцом рук, прижимает к себе. — Как ты умудряешься не тонуть в омуте? — едва слышно спрашивает Макс, боясь даже пошевелиться: Хлоя, ее Хлоя, ее чертова Хлоя так близко. — Это ведь так… — Так просто, — заканчивает за нее Хлоя, играя с прядкой волос. — Сжимаешь руки в кулаки — и вперед. Война везде война, Макс. — Может, пора выставить белый флаг? — Колфилд целует прохладный лоб парамедика. — Отойти от командования полками, позволить себе вернуться домой? Хлоя молчит, но Макс опять читает ее мысли: — Или ты боишься поймать пулю, если повернешься спиной?.. — Просто целься лучше. — Хлоя берет ладонь Макс в свою и прижимает к сердцу. — Вот сюда. — Я уже, Хлоя Прайс, — смеется Макс. — Уже давно туда попала. Ты просто это пока еще не почувствовала. — Я бы тебя заставила повторить, — Хлоя натягивает одеяло сильнее, — но, боюсь, оно этого не выдержит. — Я буду нежной, — заявляет Макс. — Не будешь, — тыкает ее кулачком Хлоя. — Спи давай. Макс пытается возразить, но Прайс, теплая и умиротворенная, уже накрыла их обеих одеялом и выключила ночник, и Колфилд остается только тихонечко вздохнуть до того, как задать последний вопрос: — Это было признание? Прайс не отвечает — спит или делает вид, что уснула; но Макс готова поспорить: у Хлои дрогнули ресницы.* * *
Ее будит грозный крик медсестры, и Хлоя с трудом разлепляет веки — спина и плечи отзываются болью; Макс — уже, видимо, проснувшаяся — о чем-то отчаянно спорит с высокой женщиной в белом халате. Прайс по привычке зарывается лицом в подушку — нет, ей определенно нужно еще несколько часов здорового сна. — Мисс Прайс, вижу, вы проснулись! Так почему вы покинули свою палату?! — Захотелось, — бурчит Хлоя. — Отвалите. Я еще сплю. — Нет, вы больше не спите! Вы собираетесь и уходите к себе! — Высокий голос раздается прямо над ухом, и Хлоя с трудом, но отмахивается. — Домой? — с надеждой спрашивает Прайс. — В палату! — рявкает медсестра. — Вам привезти каталку? — Это избавит меня от воплей еще на десять минут?.. Да?.. Тогда везите, — милостиво разрешает Хлоя. Когда недовольная медсестра уходит, Прайс кое-как садится, оправляет пижаму и ищет глазами Макс: та, прикрыв рот ладошкой, беззвучно смеется, и Хлоя взрывается хохотом рядом с ней. — Один день, Колфилд, — говорит она, убирая волосы с лица. — Завтра я заберу тебя отсюда. — Куда, Хлоя? — Серые глаза Макс блестят. — Куда захочешь, — заявляет Прайс. — Не хочу больше торчать в Портленде. Возьму отпуск, пошлю всех на хер, объявлю, что супермен закрылся. — А как же люди? — спрашивает Колфилд. — Переживут без меня, — фыркает Хлоя. — Ты со мной? Макс кивает: — Всегда. Хлоя целует ее в щеку — кое-как, скользнув губами, не держа равновесия, но целует, и Макс сияет от этого жеста. — Завтра, — повторяет Прайс, глядя на появившуюся в дверях медсестру. — Договорились? Черное кресло-каталка ставится рядом с кроватью, и Хлоя нехотя вылезает — больше злорадствуя и делая назло, чем видя в этом необходимость. Ее везут по длинным бесконечным коридорам, распахивают двери, и Хлоя — все еще слишком бодрая для этого утра — радостно салютует встречающимся ей врачам, изображает адскую боль перед ожидающим ее Энджелом и уже по-настоящему скручивается от нее же на кровати в ожидании, когда ей снова поставят капельницы — преимущественно с обезболивающим. — Я умираю, — говорит она Энджелу. — Мне нужен отпуск! Линн цокает языком, садится в выбеленное жесткое кресло напротив кровати и закидывает ногу на ногу. — Виктория хочет подавать на тебя в суд за травмы, — сообщает он. — Херово. — Хлоя пытается поудобнее устроиться, но ей все время не хватает подушек. — Придется уложить ее в больничку еще на пару-тройку недель. Надеюсь, ее лишили работы. Кстати, а где остальные? На вызовах? Энджел мнется, смотрит на нее исподлобья, и между его бровей собирается складка; и тут Хлоя замечает, что он как раз таки в форме — черный костюм отлично виден под халатом, но нашивка на груди совершенно другая — вместо серебряной «А7» там вышито «А1». — Эндж? — Прайс хмурится. — Я чего-то не знаю? Она не хочет этого слышать, но знает, что сейчас Энджел виновато вздохнет и мягким, вкрадчивым голосом скажет: — Нас расформировали. Сказали, слишком много косяков и… Хлое становится горько. — И Чейз, конечно же… — Осталась. Ее определили в третью. Нас всех раскидали на недостающие места. Они молчат. Хлоя знает, что сказано еще не все, но она просто не может принять это как данность: седьмой больше нет. Нет никого, кто мог бы стать для нее весомей, слышаться четче громовых раскатов, вмещать целый пласт вселенной в одной крошечной точке мира; и Хлоя не знает, что с этим делать, как заполнять эту дыру, вдруг образовавшуюся у нее внутри. Как теперь слышать людей, если ее приемник, основной, черный, маленький приемник перестал быть правильным? От предательства все внутри замолкает, перестают звучать голоса, вечные красно-синие маячки гаснут; от предательства стены вокруг сдвигаются и давят на нее, и черный, удушливый, едкий дым проникает в легкие, будто бы она выкурила самые дешевые сигареты на свете. — Меня отстранили? — медленно выговаривает она. Энджел кивает. Все, что от них осталось, — черная форма, лежащая дома у Хлои, да пара сотен фотоснимков, и частички теперь уже прошлого обжигают и без того подпаленную броню. Боль от предательства — чистая, хлесткая, черная. — Хлоя… — Энджел пересаживается к ней. — Послушай, ты вернешься. Несколько недель — и все вернется. Понимаешь? Она кивает, но уже чувствует, как к горлу подступают слезы. Предательство — горькое, жалящее, бьющее под дых. — Все поверили Чейз, да? И снова кивок головы, нелепые попытки объяснить: мол, лежала на полу машины, говорила, ты за ней гналась, как проклятая, ударила, избила, повалила на землю, она только отбивалась, вон как отбивалась — форма порвана, обувь потеряна, волосы взъерошены, даже губа разбита; а все Хлоя Прайс, святая Хлоя Прайс, которую все боготворят и которая на самом деле псих, съехавший с катушек; и знаешь, ее все поддержали, да, знаю, больно слышать, но так бывает — люди предают, тем более они ведь тебя не знают. Ты тоже меня не знаешь, возражает Хлоя, а сама давится рыданиями, словно кто-то внутри нее дал волю слезам, отболевшим записям в ежедневнике, кто-то внутри выжимает ее до судорог, внушая мысль, что от нее все равно никакого проку — и Прайс остается только тлеть. Энджел гладит ее по голове, пока Хлоя плачет и бьется в объятиях, и боль в спине — ничто по сравнению с тем, что она чувствует внутри себя; словно выбили все стекла, сломали ставни, развели огонь и забросали камнями, потому что Хлоя верила, до последнего верила, что уж кто-кто, а они, ее семерка, ее чертова семерка, никогда не отвернутся; и Хлоя разбивает стоящую на тумбочке чашку. Предательство — будто перерезали горло, сжали сердце в ладони и стерли его в порошок; потому что все, что может повторять Хлоя, это только нетнетнетнет, и это ее трехбуквенное слово ломает даже всегда держащего нос кверху Энджела. — Хочешь поговорить об этом? — шепчет он в синюю макушку. — Здесь не о чем говорить, — всхлипывает Хлоя. — Я проиграла, Эндж. — Всего несколько недель. — Энджел обнимает ее крепче. — Потом все восстановится. Я помогу с деньгами; или что я могу для тебя сделать, ты только скажи… Хлоя только пытается спросить сквозь судорожные выдохи, почему он остался, если все ушли; и Энджел смеется: дура, они ушли, потому что слабаки, а мы с тобой сильнее их всех вместе взятых, да и я привык всегда горой за своих, а ты — своя, честно — своя, до мозга костей; а Виктория — нет, она чужая, дикая, словно не с этой планеты. — И шеф за тебя, — кутает ее в одеяло Линн, — только у меня чувство, что на него кто-то надавил, возможно, сама Чейз. Или департамент. — Ты сам в это не веришь, — едва слышно шепчет Хлоя, отворачиваясь к стене. Энджел пожимает плечами. — Может быть, и верю. — Эндж, — еще один всхлип, — я даже не знаю, что мне делать. Линн мягко касается ее плеча кончиками пальцев и вычерчивает какой-то символ. — Что ты делаешь? — Это «дао», — следует ответ. — Естественный ход вещей. Твой путь. Хлоя молчит, ожидая продолжения. — В моменты, когда кажется, что ты сбиваешься с пути, лучше всего вернуться к началу. Прайс приподнимается, и игла капельницы вновь выпадает из ее руки, но она не обращает на это никакого внимания. — Что ты сказал?..* * *
Хлоя влетает в палату к Макс, спотыкается, перелетает через стоящее прямо у входа кресло, путается ногами в проводах на полу, теряет тапочек и с сумасшедшими, горящими глазами говорит: — Мы едем в Аркадию.
