Синдром спасителя

                           

      только ты меня вытащишь и спасёшь, если только захочешь ещё спасти. время — бусы жемчужные, снег и дождь. время — щёлканье кадров, последний титр. мы с тобою герои извечных драм: ты — мой ангел, а я — твой опальный Рим. и меня по ночам поедает страх, что просторы вселенские глушат крик.

                                  У невысокой женщины, стоящей перед ними, длинные, спутанные каштановые волосы, жесткие черты лица и платье, напоминающее робу; она держит в руке фонарь — причудливо изогнутые медные проволоки с фитилем и воском внутри.       Вглядевшись в ее лицо, Хлоя становится впереди Макс, закрывая ту своей спиной, — глаза женщины, поврежденные катарактой и совершенно слепые, будто смотрят сквозь них. Тишину разрывает ее низкий, хриплый смех, и фонарь вспыхивает еще ярче.       — Я вас знаю! — вдруг говорит Макс, делая шаг из-за спины Прайс, и убирает ее руку от себя, когда та вновь пытается ее заслонить. — Я видела, как вы просили еду около «Двух китов»!       Женщина приподнимает фонарь и долго смотрит на него, будто может видеть этот свет, и ее ответ заставляет колени Хлои дрогнуть:       — Юная Макс, — хрипло произносит она, — и младшая Прайс. Помнится, твоя мать заботилась обо мне лучше, чем моя семья.*       — Как вы узнали меня? — спрашивает Хлоя. — Вы ведь…       — Не вижу? — Снова каркающий смех. — Девочка, не обязательно иметь глаза, чтобы смотреть.       У Хлои на языке тысячи вопросов, но чувства берут верх: страх, который она испытывает, глядя на эту женщину — сутулую, древнюю, похожую на греческую мойру, — перекрывает все. Она хватает Макс за руку, сжимая ее ладонь в своей, почти впиваясь ногтями, и взглядом показывает на дорожку, по которой они пришли.       К ее удивлению, Колфилд качает головой.       — Как вы выжили? — обращается она к женщине. — И как вас зовут?       Вместо ответа им лишь указывают фонарем на открытую дверь и поворачиваются спиной.       — Скоро гроза, — коротко говорит она, скрываясь внутри.       Прайс дергает Макс за руку.       — Ты туда не пойдешь! — шепчет она. — Даже не думай!       — Хлоя, — терпеливо произносит Макс. — Пожалуйста. На пару минут. Ладно? Мы уедем еще до грозы. Обещаю. Что она может сделать нам, сама подумай. Не убьют же нас, в конце концов.       — Тогда я с тобой.       Макс кивает.       Перед тем, как зайти внутрь, Хлоя смотрит вдаль — море, раньше казавшееся синим, покрыто серым густым туманом, и не различить, где начинается вода и заканчивается небо. Крошечные первые капли дождя падают на ее футболку, духота пеленой висит в воздухе, и не спасает даже ветер, путающий волосы и заставляющий быстрее искать укрытие.       Хлоя думает о том, что несколько часов назад еще было солнце.       Внутри дома деревянная, прочная мебель: стулья, большой стол, подобие стойки, большая кухня с несколькими тумбами, спиральная лестница наверх с витиеватыми узорами на перилах и большой камин, занимающий добрую часть голой кирпичной стены; чуть правее от входа — несколько дверей, ведущих в другие комнаты.       Под ногами скрипит сухое дерево, а сквозь закрытые ставни окон все равно долетают потоки ветра, но Хлоя радуется теплому огню: ни она, ни Макс не взяли с собой теплые вещи.       Ни о каких резких переменах погоды синоптики не сообщали.       Макс тем временем уже садится за стол и обхватывает ладонями глиняную чашку без ручки; Прайс же остается у камина, позволяя теплу наполнить каждую клеточку ее тела.       — Мое имя Скульд. — Женщина ставит фонарь рядом с собой и садится напротив Колфилд.       — Скульд? И где же ваша нить*? — не сдерживается Хлоя.       — Хлоя! — шикает на нее Макс. — Сядь со мной.       Парамедик послушно отходит от камина и опускается на жесткий стул справа от Макс.       Но женщину, кажется, реплика Хлои повеселила.       — Надежно спрятана, — следует ответ.       — Так как вы выжили? — Макс чувствует себя неловко от того, что повторяет вопрос, но не может сдержать любопытство.       Ее рука находит под столом руку Хлои, мгновение — и они переплетают пальцы.       — Укрылась в лесу, — пожимает плечами Скульд, ставя на стол еще одну чашку; чай пахнет травами и кислой бузиной, на миг напоминая Хлое ее детство. — Кто будет искать бездомную?       — Откуда здесь маяк? — спрашивает парамедик.       Слепые глаза женщины пронзают ее взглядом.       — Пять лет назад сюда вернулись Прескотты. Отстроили маяк заново в надежде сделать из него гостиницу. Глупцы! — Она ударяет кулаком по столу. — Я говорила им, чтобы убирались, но они не слушали! Старший утверждал, что сделает это место курортом, младший ему поддакивал. Год они провозились, — голос Скульд становится все тише, — маяк вырос, как гриб после дождя. Они собрали все обломки, которые только могли, и сделали из них мебель. Так что вы, возможно, сидите на куске своего дома, — ухмыляется она.       — А что случилось потом? — с замиранием сердца спрашивает Макс.       — Они исчезли. Пуф! — Старуха руками ведет по воздуху, изображая взрыв. — Просто перестали сюда приходить, и я осталась здесь.       — А свет на маяке? — хмурится Хлоя, делая глоток чая.       — Свет — это все, что осталось в Аркадии. — Скульд встает и уверенно подходит к тумбе, на которой стоит чайник; перехватывает его полотенцем и наливает себе кипяток, затем бросает в чашку листья и закрывает сверху деревянной крышкой, чтобы быстрее настоялся. — Маяк сам его зажигает, когда нужно.       — Электрический, что ли? — шепчет Прайс на ухо Макс; та пожимает плечами в ответ.       — Вы поэтому не переберетесь в город? У вас есть кто-то за пределами города? Семья? — Колфилд оглядывает комнату вокруг себя в поисках хотя бы намека на фотографии. — Быть может, мы можем вам помочь?       — У меня есть сын, — глухо говорит Скульд. — Сейчас он такой же, как и младшая Прайс.       — Э-э-э, — тянет Хлоя. — Какой?       — Тоже носит форму. — Женщина снимает крышку с чашки.       Макс бросает на Хлою быстрый взгляд — на ней нет ничего, что выдало бы в ней парамедика, нет даже ничего черного, никаких следов или нашивок.       — Как вы…       — Свет все знает. — Скульд показывает пальцем с желтым ногтем на фонарь.       Хлоя закатывает глаза.       — Он военный? Моряк? Кто ваш сын?       — Нет, — качает головой женщина. — Думаю, что он врач.       — Почему вы не спросите его сами? — не отстает Хлоя.       — Мы не виделись слишком много времени. Но я знаю, что он в порядке. И ты это знаешь, юная Прайс. — Скульд тянется к ней рукой, и Хлоя отдергивает ладонь.       Макс снова шикает на нее — и перехватывает руку женщины своей.       Время, свернувшись клубочком, выпадает из ее ладони и укладывается у ног старухи.       — Вы можете мне помочь, — шепчет Макс. — Я это чувствую. Верно?       Ноздри старухи раздуваются.       — Аркадия стерлась с лица земли, Макс Колфилд. Ее лишили даже индекса, стерли со всех карт, пометили знаком опасности. Аркадия теперь заброшена. Она больше не дает ответов тем, кто спрашивает. Это мертвое место. Сюда не нужно приезжать.       — Пока есть время, Аркадия жива, — спорит Колфилд.       — Времени здесь почти нет, — смеется Скульд. — Только пустота. Нужно ли время в пустоте? Оно не приходит в такие места, юная Макс. Ему нужна жизнь. Дайте ему ее — и оно оставит вас в покое, примет свой ход, уйдет обратно. Верните его туда, откуда оно. Верните его домой.       — Макс? — Хлоя вскидывает брови. — О чем вы?       Но Макс не слушает — она не сводит глаз с лица старухи: оно кажется ей таким же мертвым, как и все то, что находится здесь, безжизненным, вневременным. Макс чувствует: этот дом — словно расщелина между времен, и года над ним не будут властны.       И маяк загорается не поэтому.       — Оно любит свет, — догадывается Макс. — Время любит свет. Поэтому включается маяк, да? Поэтому вы ходите с фонарем. Поэтому там, на глубине, была темнота, которая скрывала реальность и сквозь которую я должна была пройти, чтобы вернуться.       — Свет знает все, — повторяет Скульд. — Дети спят с ночником, думая, что он спасет их от монстров под кроватью, а на самом деле бояться нужно вовсе не монстров.       — Бояться нужно самой ночи, — повторяет Колфилд как завороженная.       — Вы достали, — закатывает глаза Прайс. — Как медик, я скажу, что самые страшные монстры — это люди.       Скульд оказывается около нее за считанные секунды — Хлоя отъезжает на стуле назад, раздражаясь от того, что ей приходится постоянно пятиться.       — Что? — спрашивает она.       — Твоя мать помогала мне пережить самые трудные времена, — шипит старуха, — поэтому я дам тебе один совет: люди не становятся монстрами просто так, их такими делает время. Но твое время может скоро закончиться, потому что твой ангел давным-давно мертв. Люди вокруг тебя дохнут как мухи, младшая Прайс, подумай, почему так происходит. — Она царапает ногтем ее шею. — Может, ты несешь в себе смерть?       — Вы сумасшедшая! — Хлоя подскакивает, роняя стул. — Макс, пойдем отсюда.       — На тебе клеймо, Прайс! — хохочет Скульд. — Я знаю это. Твоя нить тонка, как леска Уильяма, когда он еще ходил рыбачить! Твое счастье, что нить Колфилд поддерживает ее, иначе бы ты была мертва!       — Отвали от нас!       Хлоя тащит за собой Макс, отчаянно сопротивляющуюся, пытающуюся извиниться, но Прайс оказывается сильнее.       — Скульд! — успевает крикнуть Колфилд. — Как его победить?       — Не сражаясь, — все еще смеется женщина, захлопывая за ними деревянную дверь.       Они, дрожа, обхватив друг друга за плечи, почти кубарем спускаются вниз — дождь льет рекой, и когда они добираются до машины, то оказываются промокшими до нитки.       Хлоя включает печку, заводит мотор — и они мчатся вдоль берега. Макс повисает на ее локте, умоляя остановиться, почти плача, говоря что-то про время, обещая все, что она захочет, только бы вернуться, но Прайс не слушает ее.       Мимо проносится зачеркнутый указатель — и они неумолимо отдаляются от Аркадии, уходя в леса.       И только когда Колфилд открывает дверь машины на полном ходу, Хлоя тормозит — до ближайшего города не меньше пятнадцати миль, вокруг леса и дорога, и дождь барабанит по стеклам, грозясь выбить их.       — Да что с тобой? — кричит Хлоя.       В крошечном пространстве автомобиля ее голос не может найти выход — поэтому повисает в воздухе, давит на Макс стеной непонимания и заставляет вжаться в сиденье.       — Мне надоело это! — сквозь слезы отвечает Колфилд. — Надоело, что ты вот так к этому относишься! Ты слышишь меня?! Мы не должны были уезжать! Это было важно!       — Слушать бредни этой старухи? — распаляется Прайс.       — Это не бредни! — Макс отстегивает ремень безопасности и толкает дверь, выбегая в дождь. — Замолчи, Хлоя, пусть ты не веришь — но не трогай своим неверием меня!       — Да о чем ты?!       Макс стоит под дождем, расставив руки, пытаясь выплакать тот комок, что у нее внутри; и оборачивается только тогда, когда чувствует, что Хлоя вышла вслед за ней.       — Макс. — Прайс облокачивается на капот. — Расскажи мне.       — Чтобы ты снова назвала меня психованной?! — Голос Колфилд срывается.       — Блять, нет! — Хлоя бьет ладонью по металлу. — Чтобы я начала тебя понимать хоть немного!       — Ты не поймешь! Никто не понял!       — Может, потому, что они не пытались? — тихо говорит парамедик.       — Или считали меня психом, — горько повторяет Макс. — Или ребенком с большой фантазией. Или еще кем-нибудь.       Прайс молча смотрит на нее, ожидая, пока та успокоится.       Макс делает вдох.       — Хлоя, я могу управлять временем.       Пауза.       — Хорошо, — просто кивает Хлоя. — Покажешь?       Макс кивает.       — Возьми любую вещь и спрячь ее так, чтобы я видела, где она. Затем вернись; я отмотаю до этого момента и назову тебе ее местонахождение, — медленно произносит она.       Хлоя молча достает из бардачка пачку сигарет, показывает ее Макс, затем идет к ближайшей елке и, пачкая руки, зарывает ее в землю. Сверху кладет несколько веток; бросает молчаливый взгляд на Колфилд.       Та вскидывает руку.       Для Хлои это будет как провал в памяти; как что-то, что мозг потом закроет воспоминаниями, взятыми из головы. Но Макс всегда будет помнить — ладонь, ветер в ушах, боль в голове, капли крови из носа, ошарашенный взгляд.       Время медленно крутится назад, подчиняясь.       Где-то впереди них с громким треском рушится амбар.       — Может, потому, что они не пытались?       Хлоя смотрит на нее с пониманием. С осознанием чего-то важного. С принятием. Она не издевается над ней, не смеется, она совершенно серьезна. Стоит под дождем, промокшая, взъерошенная, сложив руки на груди, и ждет ответа от Макс.       — Хлоя, я могу управлять временем.       У нее влажно блестят глаза.       — Покажешь?       Да я уже, говорит Макс, под тем деревом пачка сигарет из бардачка, ты сама ее зарыла.       Прайс, конечно же, не верит с первого раза.       Поэтому она взрывает амбары. Поджигает скотобойню. Стирает кемпинг-лагерь в порошок. Убивает животных вокруг. Мотает и мотает, пока кровь из носа не заливает всю футболку. Сигареты. Документы. Паспорта. Сумки. Машина. Что угодно. Она делает все, чтобы доказать. Она сможет. У нее получится.       Хлоя сдается после того, как Макс перечисляет все предметы в ее сумке, отгадывает все спрятанные предметы, выжимает литры воды из своей одежды и, обессиленная, падает обратно на переднее сиденье, откинув его назад до упора.       Но тяжелый груз не уходит; время — только начало, и Колфилд не находит в себе сил рассказать Хлое все остальное. Она уничтожила Аркадию. Она убила ее семью. Она стерла в порошок ее команду. Возможно, она убила Джастина. Возможно, еще кого-то.       Такое нельзя рассказать.       Ошарашенная Прайс осторожно следует ее примеру — в голове парамедика ничего не может уложиться; она только произносит «охренеть» и смотрит на Макс с легким испугом, будто та растворится, словно сон.       — Ты спасала мне когда-нибудь жизнь? — осторожно спрашивает Хлоя. — Делала ли ты что-то, что касалось меня?       Макс фальшиво фыркает.       — Нет. Но однажды я смогла… как бы сказать… Предугадать, что ты появишься в определенное время на остановке автобуса.       — Когда я выписалась из больницы! — улыбается Хлоя. — Так вот как ты там очутилась.       — Перемотала новости, — честно признается Макс. — И звонок в больницу. В общем — повезло, что так сошлось. Могла приехать позже.       Хлоя тянется к промокшей пачке сигарет, пытается найти там хотя бы одну сухую, но ее попытка оканчивается неудачей, и она, чертыхаясь, выкидывает смятую упаковку в окно.       Они лежат в машине посреди трассы и смотрят в потолок, прислушиваясь к мерному стуку капель по крыше, разглядывая водные дорожки на стеклах; Хлоя по привычке находит руку Макс, переплетает пальцы, легонько сжимает их.       — Спасибо, — вдруг говорит Колфилд.       — За что?       — Что ты все еще видишь во мне твою Макс.       — Глупая. — Хлоя поворачивает к ней голову. — Ты всегда останешься для меня ей.       — Даже если я сделала что-то плохое в прошлом? — шепчет Макс, придвигаясь ближе.       — Даже если ты убила Кеннеди, — серьезно говорит Прайс. — Кстати, Колфилд, не хочешь переехать ко мне из своих трущоб, раз я так тебе необходима для… всех вот этих вещей?       У Колфилд глаза на мокром месте — снова, — она кидается на Хлою, обнимает ее и прижимает к себе всем телом, и от мокрой одежды на сиденье остаются следы; Прайс сама находит ее губы, шепчет «видимо, ты согласна» — и забирается теплыми ладонями под футболку.       Макс режет ее геометрией каждого позвонка — острые кости впиваются в грубую кожу ладоней Хлои, стоит той коснуться ее спины; и губы болят от поцелуев — крепких и выдержанных, словно сигареты; и даже их вкус — никотиново-горький и корично-сладкий — уже давно слился в один.       И все эти полоски кожи между джинсами и футболками, все эти мимолетные прикосновения, все эти опалы с кипятком в груди, все это превращается в один сплошной поток эмоций.       Они обе тонкие и хрупкие, легкие и прозрачные, идеально подходящие друг к другу, словно кусочки мозаики, витражные осколки, нашедшие друг друга среди тысячи подделок.       Макс снимает футболку с себя и с Хлои, льнет и ластится, тает под горячими сухими губами, раскрывается, громко дышит, прижимается сильнее, кожа к коже, плечи к плечам; и Хлоя вычерчивает на ее нёбе горячую линию своим языком.       Все вокруг кружится в странной дымке, время отступает, отдавая им эти мгновения, не смея вмешиваться; дождь стучит по стеклам, раскаты молнии освещают тела — молочно-белое Макс и чуть смуглое от загара — Хлои.       Становится горячо и мокро, предательски влажно, джинсы и шорты кое-как стаскиваются, за ними летит белье — черное и белое, словно две противоположности двух осколков витражных частей, две части мозаики, потерянные души, маяк и его море; у Хлои на шее бьется жилка, и Макс прикусывает эту кожу, вдыхая запах сегодняшнего дня, который остался позади, которого не существует, который никто из них сейчас не помнит.       Их глаза открыты — синие и серые, небо и облака, и взгляды подернуты поволокой желания и невысказанных чувств, гранью, раньше начерченной мелком по земле, а сейчас так бестактно стертой; и они обе оголены друг для друга — и только пальцы блуждают по телу, оставляя невидимые ожоги-метки, и Макс бесстыдно стонет в губы, не умеющая владеть собой, отдающая себя полностью.       Время не имеет власти над теми, кто обречен.       Прикосновения прерываются на секунду — только для того, чтобы продолжиться, и все такое тесное, узкое, неудобное, кажущееся неловким, но им обеим на это наплевать; Хлоя ищет нервный узел внизу Колфилд, Макс царапает спину, впивается губами, трется и елозит; это ее первый раз — незабываемый, сохранившийся, оберегаемый, и это правильно, вот так, чувствовать Хлоины грубоватые пальцы, сначала сухие, а потом влажные, проникающие глубоко внутрь, медленно-медленно; нарастающий темп, рваные выдохи, опаляющее дыхание, секундная острая боль, сменяющаяся удовольствием.       Макс чувствует себя наполненной, абсолютно правильной, нашедшей свое место; время скручивается в спирали, горит пламенем, заставляет Макс выгибаться в спине, громко стонать и скрещивать ноги за спиной у Хлои; а после — учиться брать свое, нежно и трепетно надавливать, обводить пальцами, входить и двигаться; и Прайс становится ее навечно, потому что Макс ловит ее судорожный стон и податливые движения тела навстречу.       Она никогда не видела, как выглядит рождение звезды; но Хлоя Прайс с ее дрожащими ресницами, сухими губами, низкими стонами-всхлипами, Хлоя Прайс, такая беспомощная, покоренная, завоеванная, Хлоя Прайс выглядит именно так, как должны рождаться звезды.       Макс чувствует, как напрягается каждая мышца в теле парамедика, прежде чем распаться на тысячу атомов, слышит острый, хриплый стон, чувствует дрожь, секундную паузу — и трепет, сменяющийся мерным биением.       Они молча лежат рядом друг с другом, просто наслаждаясь, пытаясь отдышаться, и сильные руки Хлои прижимают к себе Макс.       Где-то вдалеке маяк последний раз освещает путь кораблям сквозь туман — и гаснет.