Синдром спасителя

             

      камень о камень — боль не даёт огня,       боль поступает будто инъекционно —       ты отступаешь и,       меня не поняв,       рушишь обид напрасных       живую тонну.

                                  Ничего не меняется.       Дождь перестает на пару-тройку дней, а затем снова обрушивается на город пеленой из воды и тумана; успевай только смотреть сводки новостей об очередной аварии или обрушении линии электропередач от сильного ветра.       Хлоя спит сутками, раскидав руки-ноги, обложившись подушками, подгребая под себя Макс, пытающуюся возразить, говорящую что-то про лесные прогулки; Прайс только сильнее прижимает ее к себе и засыпает.       Макс спит нервно — каждые два часа просыпается, смотрит на часы, убеждается, что время идет, и засыпает снова; но в каждом ее сне свет и тепло, и никакая бездна не сможет ее забрать.       Кроме четверга, в который она просыпается с громким криком; и Хлоя качает ее на руках, убирая слипшиеся от пота прядки со лба.       Она не спрашивает, что видела Макс.       Они вообще больше стараются не задавать друг другу никаких вопросов — пауза, которую дало им время, спасает рассудки от сумасшествия.       Макс притаскивает остатки вещей на следующий день — и все в доме Хлои покрывается цветными салфеточками, китайскими фонариками, какими-то витиеватыми цветными лампами, на кухонном окне висит фурин в окружении цветных стеклышек, в комнате стены обрастают фотографиями. Хлоя молча терпит даже наличие скатерти и отсутствие уже ставшей ей родной пыли, а Макс только смеется и целует ее в нос, и растрепанные волосы щекочут Прайс лицо.       Они занимаются любовью, как только их губы находят друг друга; пробуют все углы в доме, каждую поверхность; однажды они умудряются застать дождь, сидя на крыше, и Хлоя узнает, что Макс нравится ощущать холодные капли на обнаженном теле.       Колфилд изучает Хлою, словно книгу; заявляет однажды, что теперь знает, как будет ее имя на всех языках земли; и Прайс, слыша непонятные слова, говорит что-то вроде «лучше бы ты знала все мои болевые точки», а потом сразу же прикусывает язык — потому что Макс действительно начинает узнавать ее еще больше: пальцами, губами, языком.       Макс знает все рубцы на теле Хлои наперечет, может составлять карту ее тела; Хлоя знает, о ком болит голова Макс каждый вечер; и они обе сходятся на том, что являются лекарствами друг для друга.       Макс узнает Хлою насквозь, навыворот, нараспев; знает, как она смеется, как шепчет, как злится, бросается подушками, сметает все на своем пути; Хлоя узнает Макс по частям, собирая полную картинку у себя в голове.       Макс приходит к Хлое под бок, когда нужно забыть самые жгучие страхи, и парамедик накрывает ту одеялом, повторяя, что спрячет свою Макс от всех, даже от самой судьбы.       Сиамские близнецы, говорит Макс, мы с тобой сиамские близнецы, рука об руку, ладонь в ладонь, сердце — в такт; Хлоя кивает: верю, черт возьми.       Однажды Макс сидит на подоконнике, раскрашивает вечные картинки, соединяет точки и, когда Хлоя с чашкой какао со сливками садится рядом, произносит:       — Я тебя люблю.       И у Прайс внутри загораются звезды.       Они ссорятся: ругаются, как и все; и Хлоя, сверкая глазами, кричит во все горло, чтобы Макс сваливала обратно в свою развалюху, а Колфилд топает ногами и нелепо размахивает руками, пытаясь доказать свою правоту; а потом они находят друг друга — тянутся, словно магниты, и целуются дольше, чем обычно, и «прости» сливается со стонами.       — Я люблю тебя, — говорит Макс, когда Хлоя кладет голову ей на колени. — И твою синюю головушку с тысячами чертей я тоже люблю, — смеясь, добавляет она.       И вот это «люблю» удается Макс чертовски просто, она будто берет шары света и подвешивает их под потолком, ничего не требуя взамен, ничего не беря, ничего не умоляя дать; она просто любит — всем сердцем, всей собой любит Хлою Прайс, и ей больше ничего не надо.       Она знает: Хлоя тоже чувствует это, просто пока еще не может сказать.       Ей больше нечего терять, потому что она отдала всю себя Хлое Прайс, и вместе с любовью к ней пришло бесстрашие, уверенность в завтра, которое всегда наступает.       И тогда Макс, долго ломавшая голову, как заставить Хлою признаться в чувствах самой себе, придумывает игру: кладет ее руку к себе на сердце и спрашивает, что та чувствует.       Прайс фыркает первые семь раз.       На восьмой они занимаются любовью.       На девятый Хлоя задумывается.       И когда Макс, в очередной раз споткнувшись о высокий порог в комнату, летит в ее объятия, Хлоя до боли прикусывает губу и шепчет:       — И я тебя люблю, Колфилд.       Макс сияет.       

* * *

      Две недели пролетают слишком быстро для того, кто забыл, что такое время; и Хлоя, до отказа легких курящая вторую пачку за утро, целует теплый лоб спящей Макс и выскальзывает за дверь, перекинув рюкзак за плечо.       Шеф звонит накануне вечером, просит вернуться, говорит — без тебя как без рук, есть ребята, дикие, необузданные, трудные, только-только выпустились, будешь с ними работать, тебе понравится; Хлоя неопределенно мычит и кивает; шеф все не унимается — и давай, Прайс, вливайся в работу, с тебя все как с гуся вода, даже штраф не выписали, а могли уволить, я все устроил, ну, так ты согласна?       Хлоя говорит «да», и босс тут же отключается, чтобы она не передумала.       Ее новые коллеги (язык не поворачивается назвать их «командой») действительно отличаются от старых: молодые выпускники колледжей, прошедшие подготовку, чуть младше самой Прайс; никаких списков достижений или грамот — только бесконечные потоки энергии и, как Хлоя надеется, багаж знаний.       Их шестеро вместе с бригадиром-начальником, он же водитель, он же занимается бумагами — серьезный, красивый мужчина с темной бородой и черными глазами, представившийся Аланом, пожимает Хлое руку и представляет команду.       Она запоминает их кое-как, вкривь и вкось — путает имена сразу же, потому что они все кажутся ей какими-то одинаковыми, и Прайс с глухой тоской думает об Энджеле — его «А3» уехала еще утром на срочный вызов, а Хлоина «А4» еще не успела заступить на утреннюю смену, поэтому вряд ли они смогут пересечься.       Краткий инструктаж Алана — привычные, зазубренные слова, хлопковая форма, тяжелая аптечка; только Хлое грустно — и ее синие перья на голове опущены, скрывая лицо от посторонних глаз, да и сама она, усевшись вперед, молча смотрит в окно.       — Мы тут не курим, — говорит ей Алан.       Ты мне не босс, хочется ответить ей.       — Окей. — Вместо этого она отворачивается.       Тут — не буду.       Макс пишет ей СМС: ты забыла кофе и наушники; Хлоя молча помечает ее прочитанной. Кофе и музыка. Да. Ей бы сейчас обратно в кровать, а не вот-это-все.       Вотэтовсе.       Все такое монотонное, что Прайс хочется повеситься от скуки; работа, доставлявшая ей радость и некогда ставшая смыслом жизни, теперь висит на шее тяжелым грузом, и Хлоя говорит себе, что протянет так до конца лета, а к осени устроится к фельдшерам — платят меньше, работы больше, зато ты не являешься спасителем и не лезешь в горящий котлован; или можно вообще пойти продавать мороженое или героин; что угодно, лишь бы не это.       Макс ждет ее дома — горячий ужин и чай, раскрытый ноутбук, «Доктор Хаус» на паузе, смешная пижама и крепкий поцелуй; никаких «как все прошло?», только тишина, уют и покой.       — Что бы ты сказала, если бы я вдруг стала драгдилером? — спрашивает Хлоя, лежа на кровати и пялясь в потолок.       — Так и знала, что этим все кончится!!! Боже, во что ты опять влипла?       — Колфилд!       — Я буду рада, даже если ты не будешь работать вообще, — серьезно отвечает Макс. — Правда. Это не обязательно. Я хочу взять подработку в кафе со следующей недели.       — Прекрати, — кривится Прайс. — У меня был не лучший день.       — Верю, — просто говорит Колфилд. — Почему ты не создашь собственную бригаду?       — Потому что мой шеф ждет, пока я реабилитируюсь; а во второй раз собирать «семерку» я просто не в состоянии.       — Ну так не создавай семерку. — Макс делает глоток какао и ставит чашку обратно на тумбочку. — Создай шестерку, пятерку, двадцатку.       — Я думаю уйти в «скорые», — вздыхает Хлоя. — Или в наркодилеры. Где больше платят?       — Может, тебе пойти в кардиохирурги? — Колфилд нагло ложится на ее плечо. — Ты отлично разбираешься в сердцах. Путь к моему ты нашла сразу, значит, и к чужим найдешь!       — О боже, да как тебе такое могло в голову прийти? — смеется Прайс. — Хотя, погоди, ты можешь показать мне путь к твоему сердцу более наглядно?..       

* * *

      Хлоя щелчком отправляет докуренную сигарету в мусор, стряхивает мелкие хлопья пепла с формы и нарочито медленно подходит к машине, где опирается спиной о холодный металл, разглядывая вечернюю суету гаража: большинство бригад уже разъехалось по вызовам, часть отправилась домой, но несколько, в том числе и ее, остаются ждать.       Мимо пробегает Энджел, целует воздух около ее щеки, оставляет после себя приторно-сладкий запах парфюма и машет рукой — его бригада только-только закончила, сильно задержавшись, и теперь парень спешит домой.       Несколько ребят из «А1» во главе с шефом, спустившимся аж со второго этажа, заполняют какую-то огромную карту, синхронно проводя на ней линии, и Хлоя видит светлую макушку Чейз, жеманно тыкающей пальчиком в середину бумаги.       Кто-то больно задевает ее плечом, Хлоя оборачивается и видит Брук. Лицо бывшей коллеги меняется со скоростью света: из улыбающегося становится испуганным, она лепечет «простите» и быстро-быстро уносится в направлении раздевалки. Прайс только закатывает глаза. Предателям живется нелегко.       Она думает о фурине — звенящий цветной колокольчик на ее (теперь уже их) окне с непонятными иероглифами внизу и звоном, способным привести в равновесие даже самую расшатанную систему; думает о Макс, которая отправится на выставку завтра утром; думает о том, что неплохо бы все-таки сводить ее куда-нибудь, показать город с другой стороны, может быть, какой-нибудь концерт или кино, вообще неплохо бы выбраться из дома на выходных…       — Прайс, опять куришь на рабочем месте?       Алан выдергивает ее из мыслей, и образ Макс, танцующей и играющей импровизированное соло на гитаре, быстро ускользает. Хлоя недовольно поджимает губы, но ничего не отвечает.       — У нас вызов, едем.       Закатав рукава куртки, Хлоя спрашивает:       — Куда на этот раз?       — Какой-то детский дом на западе, — кривится Алан. — Траванулись…       Прайс пожимает плечами; для портлендовских приютов отравление — это норма, особенно, если учесть, что мэр города не выделяет им ни копейки лишнего из бюджета. Когда-то, когда она еще только начинала работу здесь, все удивлялась: почему так много вызовов, совместных со «скорыми»?       Две машины — черная парамедиковская и бело-красная «скорой» — едут одновременно через Уилламет, пересекают Элвин-авеню и останавливаются позади средней школы.       Хлою накрывает дежавю: она здесь уже была меньше месяца назад.       «Bradley Angel House» мигает розовыми лампочками, словно насмехаясь над ее памятью, и Прайс делает шаг назад, чудом не сбив Алана с ног. Ей туда не хочется возвращаться. Совершенно не хочется.       Но ее толкают в спину, мол, давай, не задерживайся, и Хлоя, вздохнув, заходит внутрь.       Чертовы совпадения.       Их бригаду встречает Агата — женщина в одежде, похожей на монашескую: крестик на груди, светло-серая ряса, католический аналав и сандали; отводит их на второй этаж и открывает хлипкую пластиковую дверь, за которой обнаруживается спальня на двенадцать двухэтажных кроватей, полностью занятых. В комнате душно и пахнет специями, и Прайс пытается вспомнить, где она уже ощущала этот запах — молока и корицы.       Когда вспоминает — вздрагивает.       Так пахло дома у Макс, так пахнет дома у них.       Дети смотрят на них ошарашенно, жмутся к кроватям, накрываются одеялом, словно никогда не видели врачей; большинство из них выглядят болезненно-бледными, со впалыми щеками и тусклыми глазами, растрепанные и неухоженные.       — Здесь у нас младшие. — Агата включает свет. — Кто-то должен пойти посмотреть старших.       Хлоя молча делает шаг вперед, еще трое из ее бригады — за ней; Агата бросает на нее быстрый, полный раздражения взгляд, и Прайс снова роется в памяти, выуживая образ — именно она не хотела пускать ее внутрь, когда Хлоя была в гражданской одежде, и теперь, кажется, ее все-таки узнали.       — Вы, может, расскажете, что именно произошло? — подает голос парамедик Ребекка.       — Мы давали детям на ужин йогурты, — неохотно говорит Агата. — Но у нас не все едят молочные продукты; те, кто ел, плохо себя почувствовали час назад, началась рвота, жалобы на боль в животе.       — Какие лекарства давали? — спрашивает Хлоя.       Агата пожимает плечами.       — Ясно. Никаких.       — Мы не очень жалуем таблетки, мисс… Прис.       — Моя фамилия не так читается, — сквозь зубы цедит Хлоя. — Что, в приютах запрещены медикаменты?       Ее вопрос остается без ответа — они подходят к другой комнате, чуть более строгой и менее многолюдной; здесь ряд в ряд стоят с десяток кроватей, половина из которых пусты и застелены, на остальных сидят подростки от четырнадцати до семнадцати лет.       Хлоя шарахается назад и в сотый раз за вечер давит в себе желание сбежать.       Все как один похожи на Макс — худые, плоские тела в цветных полосатых пижамах и нелепых растянутых носках, с растрепанными, подстриженными до плеч волосами, острыми скулами, словно затянутыми пеленой глазами и ломаными движениями, будто они деревянные марионетки, управляемые кукловодом.       — У вас здесь только девочки? — спрашивает Хлоя.       — Да, — кивает Агата. — Раньше принимали и мальчиков, но новое руководство распорядилось так.       — У вас есть еще йогурты? — Снова Ребекка. — Мы хотели бы отвезти парочку на экспертизу. Вы не могли бы принести, пока мы смотрим детей?       Агата выходит, взмахнув серым одеянием, и в комнате синхронно раздается вздох облегчения: кажется, она напрягала не только Прайс.       Хлоя подходит к первой девочке, произносит дежурное «Прайс, парамедик, я здесь, чтобы помочь», измеряет температуру, разводит лекарство и ставит укол; рядом слышится звук рвоты — Ребекка пытается помочь, но, похоже, ее пациента нужно отвозить в больницу.       Звенят, сталкиваясь от наклона, три пули на шее Хлои — вечный талисман, подаренный Макс, и ее подопечная широко распахивает глаза.       — Это вещь Макс? — тихо спрашивает она.       Хлоя спешно прячет украшение под футболку: им нельзя носить подобное, — но едва заметно кивает.       — Ты знаешь ее? — шепчет Прайс, убедившись, что все заняты и их никто не подслушивает.       — Она жила отдельно. — Зеленые глаза девочки внимательно рассматривают Хлою. — В особой комнате.       — Особой?       — Я могу показать, — взмах длинными ресницами, — но взамен хочу вот это. — Она показывает на маленький фонарик, висящий у Хлои на поясе.       — Идет. Показывай. — Прайс передает ей желанную вещь и громко, чтобы все слышали, заявляет: — Мы идем в туалет!       Она и не знала, что приют изнутри такой большой — весь второй этаж состоит из витиеватых коридоров и лестниц, по которым они то спускаются, то поднимаются. Девочка — Хлоя узнает, что ее зовут Сара, — уверенно ведет ее по запутанным темным комнатам, и их шаги тонут в старом ковролине.       — Сара, постой. — Хлоя едва успевает за ней. — Ты не выглядишь больной. И температуры у тебя нет. Что происходит?       Девочка молчит, только тянет ее за руку, все сильнее ускоряя шаг.       Они останавливаются перед полуподвальным помещением — холодные бетонные стены, обшарпанный пол, отсутствие окон и только несколько лампочек под потолком; Хлоя смотрит на кровать с продавленным тонким матрасом, на подушку и на застиранное одеяло, переводит взгляд на тумбочку, на крошечное зеркальце над ней, смотрит на стол, заваленный пожелтевшими от сырости учебниками и несколькими тетрадями, и ощущает, как ее ноги сковывает холод.       — Здесь жила Макс, — говорит Сара. — С тех пор, как она вернулась сюда от своей приемной семьи, ее держали здесь.       — Почему? — одними губами спрашивает Хлоя.       — Ее считали сумасшедшей, — отвечает девочка. — Потому что она могла разрушить город, если бы захотела. Стереть их с лица земли.       — Откуда ты знаешь?       — Они читали ее дневник нам вслух, — шепчет Сара, усаживаясь на кровать. — В столовой на обеде, когда Макс вернули. Там она писала о том, что убила много людей и должна быть наказана за это. Что чувствует вину за тысячу жизней. Они читали, а мы молчали, не могли ничего сказать. Макс выпускали только в школу, еду ей тоже сюда носили.       — Зачем ты все это мне рассказываешь? — Хлоя заглядывает в тумбочку, но ничего не находит, как и в шкафу: наверное, Макс забрала все свои вещи, когда поступила в университет.       — Она очень хорошо умеет внушать это. Однажды я чуть было не поверила ей. — Сара сдирает ватку с руки, куда Хлоя сделала ей укол. — Она так говорит все, что хочется верить, что в мире есть магия времени, а для меня это надежда; и она почти убедила меня, что сможет все исправить в моем прошлом, если я помогу ей выбраться из этой комнаты, но я не смогла, меня поймали. А потом оказалось, что она все время врет, просто пользуется своим положением, именно так мне и сказали, да, а ведь я почти поверила ей. Она даже провернула какой-то фокус с пачкой сигарет, но я не поняла его, но ведь я поверила ей, знаете, я ведь была за нее всеми силами. А теперь Макс улетела отсюда. И ее здесь нет. И все, что она говорила, — все это просто самовнушение, понимаете меня? Она врет. Она постоянно врет. Ее надо увезти из города, потому что здесь она может…       — Что? Что может? — торопит ее парамедик.       Но Сара смотрит ей за спину — и Хлоя вновь видит испуганное выражение лица, и, уже зная, что услышит, поворачивается.       — Мисс Прайс, у вас нет никакого права здесь находиться, — ледяным тоном говорит Агата. — Будьте добры, покиньте наш приют. Таким, как вы, здесь не рады.       — Зато таких, как вы, принимают с распростертыми объятиями, — парирует Хлоя. — И сказал Господь, да будет воля твоя, да будет царствие твое, а дальше я не учила никогда, — передразнивает она.       — Уходите отсюда! — почти кричит на нее женщина. — Богохульникам тут не место!       — Как и монашкам-извращенцам, — отвечает Прайс. — С места не сдвинусь, пока не расскажете, что вам такого сделала маленькая девочка, что вы опозорили ее и посадили сюда! Вы в курсе, что это прямое нарушение закона?       — Помещение Макс Колфилд в отдельную комнату — приказ доктора Дженсона, ее лечащего врача, — холодно отвечает Агата, быстро взяв в себя руки. — Все претензии вы можете направить к нему. Я лишь исполняю приказы. А теперь пошли вон отсюда! — рявкает она. — А ты, — женщина обращается к Саре, — две недели будешь ложиться спать без ужина!       Хлоя не слышит: она пулей вылетает из вереницы коридоров, почти интуитивно добирается до выхода и кидается к Алану, выходящему из приюта.       — Послушай, — она трясет его за плечи, — скажи мне, я похожа на сумасшедшую?       Алан внимательно рассматривает ее, светит фонариком в глаза, меряет пульс и задумчиво произносит:       — Если бы я работал на станции первый день, то да, но вроде нет, Прайс, ты вполне себе в своем уме, даже разговариваешь. А что?       Хлоя качает головой.       — Мы можем поехать через Пауэлл? Мне нужно заглянуть кое-куда.       — Если нас не выгонят на вызов в другую сторону города, то да, — пожимает плечами Алан. — Что тебе там нужно?       — Психиатр, — серьезно отвечает Прайс.       

* * *

      У Мишеля Дженсона бывало много трудных и буйных пациентов, но парамедиков, жестко ставящих перед ним условия, не было никогда. Поэтому он, собираясь домой и закидывая на плечо непродуваемый плащ, никак не мог предвидеть синеволосый ураган, влетевший в его кабинет и — о боги! — перевернувший новый стеклянный стол для чая.       Хлоя Прайс вспыхивает быстро, остывает еще быстрее; но когда ее разум погружается в едкую кислоту гнева, то перья в волосах делаются острыми, а в голосе появляются стальные нотки.       Хлоя держит Дженсона за шею двумя пальцами, пока тот пишет аннуляцию диагноза, а напоследок, отвесив тому подзатыльник папкой с файлами, гордо выходит из кабинета.       — Ну как, полегчало? — спрашивает Алан после того, как она садится обратно в машину.       — Ты не представляешь как, — заверяет его Хлоя.       

* * *

      Макс не спится — не помогают даже чай с молоком, сериалы или мелодичный звон фурина на ветру; Макс елозит на кровати, переворачивает подушки, меняет постельное белье от скуки, гладит вещи, протирает пыль; часы упорно показывают три утра — и стрелка не хочет сдвигаться, словно насмехаясь над ней и ее ожиданием.       Хлоя возвращается под утро, злая, растрепанная, с разбитыми костяшками, с крошечным осколком на тыльной стороне руки, посылает Макс к черту, кричит, чтобы та убиралась в монастырь, стриглась в монахини, а еще лучше — разделась и занялась с ней любовью прямо сейчас; и Колфилд, не понимая, что делать, просит ее определиться, мол, монахини не занимаются сексом, Хлоя, так где ты была всю ночь?       Хлоя бешеная, будто напилась или глотнула чистого адреналина; у Хлои медь течет по венам, плавится, морозится, застывает; даже губы искусаны в кровь.       Макс не причитает, но с особенной, свойственной только одной ей интонацией произносит:       — Да что это такое, твоя работа сведет нас в могилу; где тебя носило, Хлоя, почему ты в таком виде, боже мой, давай скорее спать?       — Я уволилась, — хохочет Прайс, — я послала всех к черту, я устала от всего этого, и от твоего времени я тоже устала, Макс, посмотри на меня, давай, смотри же, смотри, ну, внимательнее, вглядись, я сплошная бездна без берегов, у меня не осталось ни капли сил, я будто уже давным-давно мертва.       — Да ты посмотри, — кричит Хлоя, срывая горло, — я работаю и пожарным, и спасателем, и людей из-под завалов тащу, я так не хочу, я устала кого-то спасать, я устала писать эти бумаги, нести за кого-то ответственность, раньше все было легче, лучше, раньше был Джастин…       Макс сжимает ее в объятиях, прижимает к себе, но Хлоя отталкивает ее — впервые за все время их знакомства, — и Колфилд ударяется спиной об стену.       Жалобный вдох, через секунду — синхронное «прости», тонущее в тишине рассвета.       Хлоя плачет, и Макс не в силах ей помочь.