двадцать.
7 июня 2018 г., 18:23
я ведь знаю все правила ада. я и есть этот самый ад.
— Я, — говорит Макс, сидя на траве в парке и делая третий по счету снимок, — никогда не понимала, как люди живут по каким-то дурацким правилам. Вот смотри: это я, а это ты, вот мы вместе, вот мы врозь. — Она играючи перекладывает полароиды, словно раскладывая пасьянс. — Смотри, вот здесь черно-белое, здесь цветное, а вот тут… Хлоя ее не слушает — она лежит, закинув руки за голову, вытянувшись в струну, и короткая майка оголяет ее впалый живот с россыпью родинок и мелкими царапинами. Макс невольно любуется ей — длинными спортивными ногами, ребрами, аккуратной грудью, слишком заметно виднеющейся под тонкой тканью; сильными руками и синими-синими волосами. Лица Хлои ей не видно: на Прайс огромные «авиаторы», в которых отражается безоблачное солнечное небо. Хлое хорошо — у нее в голове ветер, на сердце — легкость, и хочется дышать; по улицам гуляет праздный июль, принесший с собой жару в этот покрытый дождями город, а вместе с ней — кофе со льдом, мороженое и прогулки. Макс вовсю выполняет какие-то задания, собирает портфолио, заботливо вклеивает туда каждую фотографию, бегает ламинировать снимки с пленки, подписывает нестирающимся маркером и всюду таскает с собой эту черную, строгую папку. — А я ведь помню все, — улыбается Макс, — все твои плейлисты, даже твое любимое вино, думала всегда, что не запомню подобное, а оно видишь как — в память врезалось, и не стереть. Июль хлещет по ним ударной силой, килотоннами энергии. Цветы вокруг них распускаются малиновыми бутонами, шумный город становится еще громче, в окна бьются бабочки, и пахнет яблоками — самыми первыми, кислыми, жесткими. Хлоя живет в ожидании своей седьмой секунды; ждет, когда мир потеряет цвет и вкус, когда в эту сонную солнечную гладь снова протянутся темные щупальца страха; Джастин говорил ей, что каждые семь секунд в мире кто-то сходит с ума, теряет внутреннюю тугую твердь, рвет на себе волосы, и Прайс замирает, отсчитывая: ноль-раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь, делает вдох — и опять, по новой, заново, с нуля. Макс знает: время на исходе, ее тоже крутит, тоже ломает, она чувствует себя сломанной спичкой, горящей с одной стороны; время приходит к ней по ночам, загоняет иголки в сны, забирает в постель и обнимает ледяными руками, время больше не подчиняется холодным от страха ладоням, как бы она ни хотела; а Хлоя больше не слушает ее рассказы — у Прайс свои проблемы, вон, она каждый день мечется, не зная, куда себя деть; иной раз Макс проснется, а Хлоя на крыше, сидит, свесив ноги над городом, курит одну за другой и слушает музыку, в которой даже не музыка — так, белый шум. Колфилд не знает, что ждать от времени, но чувствует, что оно приготовило ей черный ящик, полный сюрпризов, и скоро сожрет ее. Но она держится — за себя, за солнце, за дождь, за Хлою, которая становится якорем, держащим ее в этом мире, держится за то, что греет ее изнутри. — Я тебя люблю, — говорит она изо дня в день, — твою улыбку, глаза, синие волосы, ты ведь вся такая бунтарская, Хлоя Прайс. Может, тебе сделать татуировку или проколоть соски? — Иди ты, — смеется Хлоя. — Не знала, что тебя заводят бунтарки. — Меня заводишь только ты, — улыбается Макс. И сейчас она сидит перед ней в изношенном до дыр желтом сарафане, скрестив ноги в красных кедах, и говорит о том, что жить по системе — неправильно. Хлоя лениво тянется к пакету с клубникой и обхватывает одну губами. — Не думала, что Хлоя Прайс умеет соблазнять. — Серые глаза Макс искрятся. — Я просто ем, — заверяет ее Прайс. — Но я всегда открыта к экспериментам, детка! — Фу! — фыркает Макс. — Образ Казановы тебе не к лицу! Хлоя шутливо швыряет в нее надкусанной клубникой, Макс уворачивается, и тут же до них доносится вопль: — Какого… Хлоя лениво отмахивается: — Извините, — бурчит она. Макс отвешивает ей шуточный подзатыльник. — Прекрати баловаться! Ты ведешь себя некрасиво! Прайс закатывает глаза. — Отстань от меня со своими лекциями! — Ну уж нет, — не сдается Колфилд. — Пойди и извинись. Немедленно! Давай, Хлоя, докажи, что ты взрослая, учись принимать последствия своих… — О господи, ты достанешь кого угодно! — Прайс встает, отряхивая руки. — Ладно, ладно, сейчас найду этого пацана или кто там это был, извинюсь, а потом вернусь и еще раз… — Хлоя! — Макс с укором смотрит на нее. Прайс фыркает в ответ и пробирается сквозь кусты в поисках своей клубничной жертвы, но вытоптанная в траве дорожка оказывается пуста, и она уже хочет с чистой совестью вернуться обратно, как вдруг слышит голоса. Глубокий вздох — все же что не сделаешь ради любви, — и Хлоя огибает высокие заросли травы, папоротника и толстых, уходящих вверх деревьев с широкими кронами. Но прежде, чем откашляться и произнести «Извините, что запачкала вас», Хлоя осторожно выглядывает из-за дерева, чтобы убедиться: ее жертва не уличный бандит и не глава японской мафии. Через секунду она скрывается обратно, зажимая себе рот ладонями и боясь сделать лишний вдох: на скамейке около небольшого пруда сидит Виктория Чейз в элегантном красном платье, а рядом с ней стоит младший Прескотт, держа в руках белоснежный пиджак с ярко-розовым пятном аккурат на лацкане. Хлоя сползает по стволу вниз и напрягает слух. — Вот суки, это ж надо было… — Успокойся. — Чейз закуривает. — Завтра он уже тебе не понадобится. К чему такие вещи в дальней дороге? — Ты права. — Судя по звукам, Нейтан кидает пиджак на скамейку и садится рядом с ней. — Завтра мы будем в тысячах миль отсюда. — Осталось разобраться с твоей шавкой. — Она вернется к Прайс, как только увидит, что ее вещи выставлены на улицу, — злорадно отвечает Прескотт. — Вот увидишь. Они же, мать его, together forever. — Да? — задумчиво тянет Виктория. — Разве Прайс не спит с той девчонкой? — Что за девчонка? — О, великая Макс Колфилд, я тебе говорила про нее, — ухмыляется Чейз. — Сиротка из приюта, пытающаяся выбиться в люди. Кажется, Прайс ее пожалела и трахнула. Теперь они вместе. — Ну, тогда у нее будет, как это говорят, double meurtre. — Нейтан вырывает сигарету из ее рук. — В любом случае меня это больше не ебет. Завтра мы отсюда свалим. — Завтра, — повторяет Виктория, и они замолкают. Хлоя бочком протискивается сквозь кусты, стараясь издавать как можно меньше шума. Значит, Нейтан и Виктория вместе? А куда же делась Рейчел? Значит, Чейз знает Эмбер, потому что спит с Прескоттом. И, значит, та девица, про которую они говорили, — Рейчел. Значит, Нейтан ее таки вышвырнул, и следует ожидать ее на пороге или в ближайшем баре. Хлоя растерянно возвращается к Макс, бормочет что-то вроде «пойдем отсюда», закидывает рюкзак на плечо, оставляет недоеденную клубнику на полянке и, не оборачиваясь, шагает к выходу. Колфилд наскоро собирается, бросает все в сумку и спешит за ней. — Хлоя, что случилось? — Я видела, как Чейз и Прескотт сидят, обсуждая их медовый месяц, — отвечает Прайс. — Не хочу быть настолько близко к ним. — Погоди. — Макс нагоняет ее. — Виктория и Нейтан? Они вместе? Они встречаются? Хлоя кивает, выискивая в карманах ключи от машины; Макс только качает головой.* * *
Вечером Прайс готовит какао — две огромные чашки со взбитыми сливками и любимой посыпкой Макс в виде шоколадных звездочек; и Колфилд гордо ходит по квартире со сливочными усами над верхней губой, иногда спасаясь от Хлои, жаждущей стереть их с нее — и вовсе не салфеткой; а потом они забираются в ванну — и Макс идеально помещается в руках Хлои. Пенное царство сменяется сонным; Макс, осторожно укутав Хлою тонким одеялом, забирается за свой ноутбук, где Кейт, тоже не спящая в это время, пишет ей про летние проекты и планы: «Давай обсудим это сейчас, если есть время?»; и Колфилд отправляется на кухню за порцией кофе. Учиться, когда Хлоя Прайс находится рядом с ней, почти невозможно: она забирает все внимание на себя, и мозг Макс просто не в состоянии здраво мыслить. В темном коридоре Колфилд спотыкается о рюкзак Хлои, потом о собственные ноги — и чуть было не падает; из расстегнутого рюкзака сыпется ворох исписанных бумаг, и Макс кидается их подбирать, проклиная свое желание поучиться ночью, как вдруг замечает свое имя.* * *
Хлоя просыпается от стопки листов, швырнутых в нее и рассыпавшихся по кровати, вздрагивает и резко встает; рука автоматически тянется к выключателю, секунда — и в комнате вспыхивает свет. Макс стоит перед ней, сжимая в руках свою историю, распечатанную и помятую, всю в пометках Хлои, а вокруг нее, на постели, разбросаны остатки ее жизни до встречи с Прайс. Хлоя никогда не видела, как Макс сердится — по-моему, чувство злости Колфилд вообще неведомо, но, глядя на Колфилд, чьи волосы стоят дыбом, а губы дрожат от ярости, Хлое становится не по себе. — Ты знала, — выдыхает Макс. — Ты знала обо мне все. И ты молчала! Хлоя пожимает плечами: — Мне все равно, кто ты… — Не надо! — кричит Колфилд. — Не надо, я прошу тебя, давай без этого! Ты знала, знала, знала! Знала, кто я, знала, откуда я, ты считала меня сумасшедшей потому, что Дженсон так тебе рассказал, а не потому, что ты так решила! Ты до сих пор думаешь, что я психопатка, да, Хлоя? Поэтому ездила к нему тогда? — Откуда ты… — Хлоя поднимается с кровати и встает напротив нее. — Я все знаю, Хлоя, неужели ты так и не поняла? — горько говорит Колфилд. — Я знаю, что ты скажешь, знаю, что ты сделаешь в следующий шаг. Это как проклятие, понимаешь? Черт возьми, да если бы ты рассказала мне, я бы никогда не восприняла это так, как сейчас! Зачем скрывать, черт, мы же живем в одной квартире! Чего еще я не знаю, Хлоя, говори! Прайс стоит у края пропасти, и все, что нужно Макс, — это просто ее толкнуть; и даже не нужно ловить из жалости, нужно просто дать разбиться. Хлоя превращается в каменного истукана. И никакая парамедиковская практика ее не спасает. Она ловит ртом воздух — отчасти потому, что еще не проснулась, отчасти из-за слов, что бросает Макс; и чувствует, как леденеют кончики пальцев. — Что это? — Колфилд не дожидается ответа и протягивает ей бумагу с аннуляцией. — Что это, Хлоя, отвечай же! — Это аннуляция твоего диагноза, — деревянными губами отвечает Прайс. — Твоя новая жизнь. Наша новая жизнь. Никто больше не посмеет считать тебя сумасшедшей. Макс обхватывает себя руками за плечи, словно снова становясь хрупкой и ломкой, как высохшая осенняя ветка, и смотрит в пол. Повисает тишина. Хлоя слышит, как бьется ее пульс. А потом Макс устало садится на кровать и, не глядя на Хлою, говорит в пустоту: — Ты ничего не понимаешь, Хлоя. Я для всех странный, дурной чужак, поэтому они были слепы и грубы со мной; они злились, видя, что я все еще жива, что я смогла выжить, они плевали в спину, чтобы сломить, швыряли в меня ножи, а еще стреляли в воздух, грозясь убить, и знаешь что? Я все равно выживала. Потому что верила. Верила в то, что найдется кто-то, кому я не должна буду ничего доказывать. Кто примет меня как данность. Вот такую. Я не знала, за что они со мной так, ведь я не делала им больно; но они делали больно мне — и все снова становилось замкнутым железным кольцом, ошейником. А потом появилась ты — и все, Хлоя, понимаешь, все перестало быть серым, ошейник спал, и все стало легче, даже время с тобой другое, оно меня не трогает. Я думала, ты принимаешь меня такой, потому что ты так решила. Ты, а не мой психиатр. Ты, а не другие люди. Ты, Хлоя, только ты! Только ты была важна мне, черт бы побрал тебя! Ты что, не понимаешь? Макс плачет, закрыв лицо руками; Прайс тянется к сигаретам, но не закуривает — обгрызает. — Дело не в том, что ты узнавала это все про меня, Хлоя, — шепчет Макс. — Я просто хотела, чтобы все было искренне. Да я бы все тебе простила! — вскрикивает она, вскакивая и толкая Хлою в грудь. — Я бы все тебе простила! Но ты не веришь мне, ты веришь другим, что тебе другие скажут — так, значит, и будет; а как же мы, Хлоя? Как же я? У Хлои внутри сгорает атмосфера, становясь абсолютом на точке «нет»; а Макс все говорит и говорит, и слова, едкие, плавящие, ядовитые, срываются с ее губ и падают вниз, превращаясь в ртуть. А потом она замолкает, перебирает страницы в пальцах и без интонаций, вмиг снова став той пугающей девочкой, что Хлоя встретила впервые в кафе, произносит: — Думаешь, ты все про меня знаешь? Это я их убила, Хлоя. Твою команду. Твою семью. Это я разрушила Аркадию. Вот этими, — они поднимает ладони, — руками. Хлоя тушит сигарету в пепельнице. Что-то заканчивается. Душится. Задыхается. Бьется в агонии. — Что? Она не верит. Макс лжет, потому что ей больно. Люди ведут себя странно, когда их крутит. А Макс буквально скукоживает в спираль от этих мыслей. — Это ведь неправда? Все вопросы Хлои — без ответа; в глазах Макс бушует ледяное пламя, тайфун, стихия, и Прайс ощущает волосками на коже, как вокруг нее появляется ураган из тьмы. — Нет, Хлоя, — говорит Макс. — Это правда. В день, когда рухнула Аркадия, я мотала время, чтобы посмотреть, как ты целуешься с Рейчел. Смертельный поцелуй, — усмехается она. — Мне было десять. Это не оправдание, я знаю, но так случилось. А в следующий раз… — Рухнул университет. — Хлоя делает шаг назад. Макс кивает. — Я должна была умереть, понимаешь? Но ты меня спасла. Хлоя ее не слышит — боль бьется пульсом под ключицей, перекрывая звук, свет и воздух; сердце покрывает щитом, надежной броней, и Прайс жадно глотает отравленные пары ртути, исходящие от слов Колфилд. Макс похожа на смерть — в сумеречных огнях за спиной, в скудном свете ночника, она режет глаза холодным, черным лучом; и от нее — Хлоя это знает — не сбежать. Маленькая девочка с огромными глазами, несущая в себе силу, способную разрушить города; растрепанные волосы, взрослый взгляд, выпирающие косточки; управлять временем, перематывать и строить все заново. Макс делает шаг — и становится слишком холодно в этой крошечной комнатке, где больше нет места для двоих, тут только боль — едва вмещающаяся, раздутая, воспаленная, словно опухоль, рак тела, рак скелета, рак воздуха; Макс делает второй — и позволяет времени взять себя за руку, стереть все следы борьбы, позволяет потянуть за собой в бездну, в небытие, в червоточину впадин; оставляя Хлою дырой, пустым местом, щелью, зиянием, трухой; Макс уходит, закинув сумку через плечо, набросив сверху желтый сарафан, зашнуровав сандалии; а за ее спиной сползает по стенке, зажимая рот ладонями, Хлоя.
