двадцать два.
14 июня 2018 г., 14:29
Примечания:
Soundtrack главы: тонна сирени - тик-так (на слова Джио Россо)
Осторожно! Отсутствие обоснуя, мистика во всей красе, арт-хаус и стекло.
Вот город пустой встречает весну, и сердце стучит не в такт. Беги без оглядки, ищи свою суть. Ты слышишь? Тик-так. Тик-так.
Хлоя разбивает все часы в доме — больше от бессилия, чем от ярости; Колфилд и ее повернутое время вновь врываются в ее жизнь без разрешения и стука; Прайс не знает, чего еще ожидать, но что-то подсказывает ей: поломанные, зависшие, остановившиеся часы — только начало. Она натягивает куртку, в спешке кидает в рюкзак кошелек, сует в карман телефон, сигареты и какие-то бумажки, вдруг ставшие важными, хватает ключи от «Форда» и выбегает на улицу. Люди двигаются так же, как обычно, — торопясь или медленно прогуливаясь, разговаривая между собой, заказывая кофе в булочной, проезжая мимо Хлои на велосипедах или машинах; Уилламет по-прежнему глубокий и синий, с волнами и ветром, приносящим с собой запах выпечки и нагретого асфальта. Ничего не меняется; разве что все часы синхронно показывают 16:15, и Хлою бросает в дрожь; чертова мистика, ругается она, чертова Колфилд, чертово время. На другом конце штата Макс чувствует дрожь земли у себя под ногами: старый-новый маяк ходит ходуном от ветра, и ей кажется, что он вот-вот рухнет. Макс спешно выбегает из дома под крупные капли дождя — наверное, ей уже стоит к нему привыкнуть, но каждый раз, когда Колфилд чувствует капли у себя на коже, ей хочется броситься со скалы: они едкие, ядовитые, словно отравленные каким-то неизвестным ядом. Макс мечется; размягченная земля противно чавкает, когда она спотыкается и падает, ударившись подбородком; ссадины сразу же начинает щипать, ладони обжигает болью, но Колфилд быстро поднимается, боясь дать дождю застать себя врасплох еще раз. Ей нужно разыскать Скульд, чтобы зажечь маяк. И неважно, что они обе знают, что ни один корабль никогда не увидит его свет; время обожает дождь, свинцовые тучи — его семья, его отродье, его радость и пища; чем яростнее дождь, тем сильнее время становится; и в такие моменты даже Макс, сколько бы она ни вскидывала ладонь и не велела ему покориться, не может его приручить. Но она пытается — до крови из носа, до головокружения, до алых пятен на розовой, с ланью, футболке, она пытается сделать хоть что-нибудь, что поможет отсрочить неизбежное. Время бунтует и встает на дыбы; оно никого не слушается — и уж тем более не собирается отступать от содеянного ради какой-то сломанной девочки с вытянутой, словно в умоляющем жесте, рукой. Давай же, думает Макс, и плечо затекает от постоянного напряжения; давай же! — велит она, и колени опасно подгибаются, но падать и вставать у нее нет сил, поэтому она зарывается кроссовками в податливую землю и стоит так, не сгибая спину. Она знает: согнуться — значит проиграть.* * *
Хлоя безуспешно набирает все номера, которые забиты в телефоне, а потом и остальные — по памяти, но ни девять-один-один, ни Энджел, ни босс, ни даже (о, проклятая гордость!) Колфилд не дают ей ни гудка. В трубке слышится только тишина и треск, мимо проносятся люди, мелькают дома, кто-то смеется, перебегает дорогу на красный; но радио молчит — и каналы новостей тоже. Хлоя едет на запад, бесконечно нажимая на гудок своего «Форда», слыша ругательства и проклятия вслед, но ей все равно — если времени нет, значит, нет и людей, нет и последствий. «Форд» делает последний поворот и останавливается перед парковкой парамедиков; Прайс вылетает из машины, даже не закрывая двери, и бежит в гараж. Жизнь бурлит здесь даже днем, когда смены в самом разгаре: вот отъезжает «десятка», приняв очередной вызов, вот «тройка» опять что-то делит с «восьмеркой», а вот Майкл строит «седьмую» перед тем, как заступить на дневную. Майкл?.. Брелок с сигнализацией от машины выпадает из ее рук. — Майкл? — одними губами произносит Хлоя. Он пока еще ее не слышит: Хлоя слишком далеко, а Майкл продолжает читать инструкцию; и Прайс различает в его голосе командные нотки, по которым она так скучала. Она подходит ближе — люди вокруг ничего не замечают, даже не смотрят в ее сторону, словно она невидимка, но Хлою это не волнует; все внимание сосредоточено на людях, стоящих перед Майклом. В воздухе пахнет сырой землей и горькой полынью, и Хлоя чувствует себя так, будто оказалась на кладбище; мир вокруг перестает быть громким, словно кто-то убавил звук, резко повернув катушку радио. — Что за… Хлоя словно шагает в невидимое кольцо — ведьминский круг, дьявольский обряд, застывшее время. Четыре пятнадцать. Время, когда все умерли. Вставшее. Недвижимое. Оцепеневшее время. Хлоя помнит, что часы на башне университета показывали четыре пятнадцать, когда они въезжали в ворота; она помнит каждую деталь, каждый увиденный ею кирпичик, каждое слово, каждое свое действие. Но они стоят перед ней. Мертвецы, носимые ею под курткой, выхоленные сотнями утр, живые, настоящие, в форме с вышитой серебром «А7»; и у Бена по привычке дрожат руки, но она смотрит не на него. Джастин, такой счастливый, в старых очках с поломанной дужкой, внимательно смотрит на Майкла и кивает в такт словам, а потом отдает листок; и Хлоя знает, что там: про машину, нужно поменять колесо, заправиться, а еще одна из аптечек наверняка полупустая… У Хлои внутри все леденеет; знает, чувствует, что где-то рядом ходит смерть — и истертые временем суставы начинают ныть, а ноги сами несут обратно ко входу, но Прайс просто не может взять и уйти. Не сейчас. Ей нужно еще немного времени. Все границы реального мира стерты. Все, во что она пыталась верить, разрушено одной девчонкой в выцветшей серой джинсовке с потертыми рукавами. Хлоя больше не думает так, как думала еще вчера, ложась спать; она больше не проводит черт, не вырисовывает невидимые защиты белым мелом, не ограждается от мира. Она просто принимает все это — как данность, как слабость, как порыв. Она разберется потом; она обещает, заверяет себя, она обязательно разберется, что происходит; но сейчас они все еще разговаривают; и Хлоя знает, что это будет длиться вечность; выстроенные в ряд, все как один родные до боли люди. Медь в глазах Джастина отливает золотом, и Хлоя обнимает его первым, вздрагивая всем телом, сдерживая отчаянный крик, когда его теплая широкая ладонь касается спины — как когда-то, давным-давно, когда он был еще жив. Мертвецы, из которых она состоит, узнают ее — и замолкают. Кто-то хлопает Прайс по плечу, кто-то сжимает ладонь, кто-то треплет волосы, а Хлоя стоит, вжавшись в Джастина, вдыхая его запах — больничных лекарств и чистого постельного белья, — и плачет. Он молча вытирает слезы, щелкает ее по носу, шевелит губами — беззвучно, но Хлоя понимает, что он говорит: не плачь, не плачь, не надо, еще рано; и Прайс только прижимается к нему еще сильнее, комкая черную ткань формы в кулак, бессильно обмякая в его удивительно горячих руках. Прорвемся, безмолвно шепчет Джастин, ты только держись, ты же у нас сильная, у всех нас; и снова — прикосновения, слова без звука, золото-медь, черная ткань; Хлоя повторяет: «Я не могу, я больше не могу», — и становится ощутимо легче, будто кто-то вынул из позвоночника стальной меч и она стала обычной, самой простой, такой же, как все. Слабой. Надежный щит маски трескается и ломается — против смерти он бессилен; и Хлоя чувствует, как ее кожу ласкает ветер — переменчиво-утренний, как в их любимые смены, когда они — семерка отчаянных ребят, готовых ввязаться в любые войны, — собирались и пили кофе. Ей всегда говорили, что семью нельзя выбрать; но у Хлои получилось — и этот выбор был верным; и она сражалась за них, шла за ними, она была с ними, потому что иначе было просто нельзя; потому что она сама так хотела. Семью нельзя выбрать. Но вот ее — стоят, обнимая, прижимая к себе, и миг длится вечно; в огонь и воду, сквозь медные трубы, прорываться вперед без боя. И отчаянно, изо всех сил, тянуться сквозь время. Даже смерть не избавит их друг от друга. Шестнадцать пятнадцать, говорят все часы вокруг нее, шестнадцать пятнадцать. Но даже стоящее на месте время имеет конец. Хлоя обнимает каждого; вне часовых поясов, вне места, вне всего мира, в крошечной точке несуществующей вселенной она прижимается к ним; и время позволяет ей перенестись в те моменты, когда они были по-настоящему счастливы. Последние крупицы надежды тают с каждым шагом обратно, и Хлое безумно хочется остаться с ними навсегда, но она подавляет в себе это, краем растянутой футболки вытирая слезы. Ее время еще не пришло. Уже у выхода, толкая тяжелую дверь, она не выдерживает и оборачивается. Они стоят так же, как и несколько минут назад: полукругом, в центре Майкл, на которого обращены все взгляды. Все, кроме одного. Джастин не сводит с нее глаз, а потом улыбается и шепчет, и каждое слово отзывается в сердце Хлои: — Мы всегда будем тебя любить.* * *
Макс доползает до дивана и валится на жесткую обивку, прижимая ладони к носу, из которого рекой хлещет кровь; осознание того, что она выиграла первую часть битвы, со временем придает ей сил — их хватает на то, чтобы обыскать весь дом и маяк, ломануться в закрытые двери, удостовериться, что Скульд нигде нет, кое-как добраться до большой комнаты и упасть. Время, злое, недовольное, раздразненное, черным шипящим котом притаилось в углу, ожидая своего выхода, и Макс, абсолютно не готовая к борьбе, закрывает глаза, наслаждаясь передышкой. Отсутствие осознания, что происходит; боль, поселившаяся в голове; запах крови и ее привкус во рту; комья земли, налипшие на одежду; Макс тяжело дышит, пытаясь набрать в легкие побольше воздуха. И отключается. Время никогда не играет по правилам, оно создает свои — и сразу же нарушает их. Макс открывает глаза на глубине — Бездна вновь проглатывает ее, забыв прожевать, и бросает на самое дно — идеально гладкое, словно у стакана; чуть присыпанное сверху песком, без единого камешка или растения. Здесь все так же тихо, так же спокойно и умиротворенно; Бездна больше не пугает ее так, как когда-то, теперь она убежище, куда не добраться времени. Защитный механизм. Макс оборачивается — волосы влажными лентами обвивают ее совершенно сухое лицо — на скалах сидят люди-призраки, которых она никогда раньше не видела. Или все же?.. Худая, высушенная блондинка; высокий парень с острыми скулами; Хлоя, едва-едва видимая, со стертыми на веках узорами. Макс кое-как добирается до них, отталкиваясь ногами от стеклянного дна, вглядывается в лица: глаза закрыты у всех, кроме юноши. Макс знает, что это значит. Мертвые видят лучше, чем живые. У юноши прямые светлые волосы и голубые глаза, в которых ничего не отражается, тусклые, погасшие, замерзшие; она легонько трогает его кончиками пальцев — рука насквозь проходит сквозь ледяную плоть и ударяется о каменную скалу. Макс узнает. Так узнают труп своего врага в реке; тело того, чьего имени не знаешь, но подсознательно считаешь угрозой сам факт его существования. Мертвец холоден и бел, спокоен и неподвижен, словно вживленный в скалу; он будто бы спит в воде, но Макс понимает, что трупы не появляются в Бездне просто так. Бездна не из таких. Она вскидывает ладонь. Пустые глаза наполняются болью и смыслом, тело дергается, рвется, мечется; изо рта вырываются пузырьки воздуха, и Макс видит — прокаленная ложка, жгут, тонкая игла; к горлу клубком подступает муть, и что-то черное, липкое, грязное присасывается к его груди; сидит, тянет, мешает; и от этой мглы не избавиться, не сбежать, потому что это убивает. Чернота на миг отрывается от его нутра, поднимает голову и слепыми глазами смотрит на Колфилд. Макс знает: Нейтана Прескотта больше нет.* * *
Хлоя заводит мотор — город давит ее движением, хаосом, беспорядком, — и мчится через Уилламет на другую сторону Портленда. Ей нужно найти Колфилд. Странная девочка, думает Прайс, — вспоровшая живот по одной линии, погрузившая туда свои маленькие ладони, покопавшись во внутренностях, стянув все ребра и вытащив наружу сердце; странная девочка, думает Прайс, — бьющаяся и отрицающая, а потом принимающая на веру все слова; да скажи ей Хлоя, что луна квадратная — Макс бы поверила. Странная девочка, думает Прайс, ладонями сильнее сжимая руль, она убаюкивала бури, а после снова вызывала их, разрушив весь город, убив ее семью; да только Хлоя не чувствует ярости или злости, лишь тупую, ноющую, дурацкую боль, которая давным-давно, на самом-то деле, прошла. Странная девочка, думает Прайс, — не сумевшая вовремя повзрослеть или же, наоборот, выросшая слишком рано: мудрые глаза, вековая усталость, чистейшее спокойствие; время, обвитое вокруг шеи и изредко напоминающее о себе. Я сильнее, говорила ей Макс, я всем назло выдержу. Ради тебя. Ради меня. Ради нас. Хлое кажется, что ее бьют по спине плетью — и нога выжимает девяносто; да только плеть и так не может найти живое место на ее спине — там сплошные ножи да иголки; Хлою подташнивает от этого чувства. Дома у Макс пусто и заброшенно, только смятое одеяло напоминает о том, что здесь кто-то когда-то жил; окна распахнуты, дверь не заперта, заходи да садись, вспомни, как все было; как целовались на подоконнике, засыпали вместе, перетаскивали вещи, вспомни, как любила пить чай со специями, как отдавалась или брала, как завоевывала и пыталась влюбиться сама, вспомни, вспомни. И Хлоя вспоминает, это словно выстрел-осечка-мимо, словно заряженный пистолет, взведенный курок, квинтэссенция драмы, что так любила Рейчел: любовь и ненависть, ярость и прощение; и Хлое больно, ломающе-колко, она словно сорванное яблоко, надкушенное и выброшенное. Мы всегда будем любить тебя. Хлоя знает, куда ей нужно. Она знает, где искать Макс — не выяснить отношения, не поговорить по душам, не покричать друг на друга, она просто хочет ее найти. Потому что — часы все еще стоят. Потому что — шестнадцать пятнадцать. Потому что — так будет правильно. И пока Хлоя едет в Аркадию, пока сигналит всем машинам, что смеют ее задерживать, пока сверяется с навигатором — время не сдвигается ни на секунду. Мимо проносятся горы, мелкие городки, парки, заповедники; мимо проносятся одинокие машины, облака и солнечные лучи; проносятся — и гаснут, нависая над Аркадией тяжелыми тучами. Там всегда будет дождь, напоминает себе Хлоя. Что же так тянет меня, думает Прайс, на какие-то подвиги, катастрофы, сражения; может, я в детстве хотела быть рыцарем? Вспоминает: нет, не хотела. «Перемотать время, чтобы посмотреть на ваш с Рейчел поцелуй», — говорит Макс. Перемотать время. Чтобы посмотреть. На поцелуй. С Рейчел. Хлоя и не помнит, о чем идет речь, — они с Эмбер целовались достаточно часто, чтобы на них смотрели, и достаточно сильно, чтобы после болели губы, и какой именно поцелуй подсмотрела маленькая Макс, Хлоя не знает. Может быть, все. Может быть, только один. Можно ли оправдать смерть всего города тем, что маленькой девочке просто захотелось посмотреть? Можно ли винить ее саму в том, что именно тогда ее губы поцеловали Рейчел, наверное, в последний раз перед бурей? Банкс Хлоя пролетает на скорости больше сотни километров в час. Она скорее чувствует, чем видит: до Аркадии остается меньше пятнадцати минут, и первые мелкие капли дождя начинают барабанить по лобовому стеклу; Хлоя включает дворники. К маяку она едет по тому пути, которым восемь лет назад пыталась добраться до родного дома: через лес, в обход, по серпантину выезжая на извилистую скалу, и даже The Cranberries исполняют ту же песню, что и тогда. Вот только в этот раз она не боится закурить или открыть окно — дождем ее не напугать, а салон и без того пропах сигаретами. Грома не предвидится, только сильный, мощный поток воды, обрушившийся сверху, все никак не перестает бить по крыше. Хорошо, хоть не скалы, как-то отрешенно думает Хлоя, чувствуя нарастающий улей пчел в животе. Она найдет Макс. Она это знает. Маяк черным замком возвышается перед ней.
