Синдром спасителя

                                  

      Кажется, что меня удерживали в каком-то сонном состоянии;       Турист в просыпающемся мире, никогда не проснувшийся;       Ни поцелуй, ни доброе слово не могли пробудить меня,       Пока я не осознала, что причиной этого была ты.*

                           На глубине нет места хитрости и переплетению судеб и интриг, на глубине всегда тихо и спокойно; Макс краешком сознания вспоминает, как в детстве видела в какой-то книге большую надпись «все беды от моря»; она тогда еще подумала: да какие беды, море — это же просто соленая вода, какая чушь.       А потом появился шторм, пришедший в их бухту без спроса.       В Бездне все другое — здесь скалы врезаны в море навеки, кораллы яркими пятнами выделяются на их склонах; но Бездна сегодня отличается от привычной — манящая и чарующая, звонко кричащая, напоминающая о себе, волнующая и гудящая, словно потревоженная мрачными мыслями; и Макс хочется сделать вдох — ощутить этот мрак альвеолами легких, которые будут трепетать от едкой, ядовитой черноты.       Она смотрит себе под ноги — там, на некогда чистом песчаном дне, по которому можно было без труда сделать несколько шагов, поймать рыбу в ладонь или сорвать на память глубоководный цветок, теперь, словно огромные туши мертвых китов, лежат корабли — фрегаты, галеоны, крейсеры и бриги; зацепившись за ванты, болтаются жемчужные паруса. Тяжелые якоря навсегда пригвоздили их к земле; и клочья порванных флагов цепляются за бушприты; разбитые мачты занесены крупными кристаллами песка.       Колфилд движется, словно в стеклянном сне — здесь нельзя выдохнуть или вдохнуть, нельзя раскрыть рот, нельзя вырваться, рвануть в черноту над головой; здесь, на глубине, на неестественно светлом кладбище кораблей Макс чувствует себя беспомощной и слабой, словно кто-то высосал, выпил из нее всю силу. Время, до этого лазурными частичками осевшее на коже, стекает по рукам, как вода.       Вода в воде.       Время во времени.       Сегодня бездна держит Макс в одиночестве; и сколько бы она ни плыла, сколько бы ни цеплялась босыми ногами за удивительно сухое дерево кораблей — все тщетно; она пустота в своей константной бесконечности. Пустое место. Секундное содрогание воды. Форма, которую нельзя поймать.       Макс не понимает эти сигналы; бездна старше ее в тысячу раз, и маленькой, беззащитной девчонке не разгадать ее загадок; оттого она усаживается на остатки грот-мачты и ждет, свесив ноги вниз.       До момента, когда в потемках воды Макс может разглядеть белоснежную высокую фигуру, кажется, проходит вечность.       Вода вокруг вибрирует и урчит, когда Макс тянется руками навстречу и с силой отталкивается от мачты; кончики пальцев касаются холодного лица. Сейчас обычно закрытые глаза Хлои кажутся распахнутыми, но бесцветными; Макс тщетно вглядывается внимательнее, надеясь увидеть родную синеву в них; а затем и вовсе прижимается к чужим губам своими, словно пытаясь почувствовать тепло.       Бездна ласково шепчет ей на ухо глушащие сознание слова на незнакомом языке.       Притягивает их ближе, заставляет пальцами зарываться в синие пряди; под этой толщей воды они кажутся невесомыми, парящими. И когда ледяное кольцо некогда родных рук сжимается вокруг Макс, Колфилд льнет, ластится к холодной груди. Хлоя отстраняется всего на секунду — лишь для того, чтобы прижаться губами к ее шее; прикоснуться ими к тонкой холодной коже, задеть бьющиеся жилки, пока руки Макс скользят ниже, отчаянно сжимая ее плечи.       Бездна обнимает их обеих, сталкивает, сжимает, заставляя чувствовать крупинки чего-то дикого, неосознанного, неизведанного; здесь, на глубине, все другое, и даже Прайс другая, без своих шрамов и родинок, идеально белокожая, такая же хрупкая, как и Макс.       Все так странно, и в то же время правильно; ей хочется, чтобы прикосновения не заканчивались. Прайс читает ее мысли — неподвижные веки с причудливыми узорами подрагивают, и радужки начинают наполняться цветом. Хватка ослабевает, а потом и вовсе разжимается, и Макс чувствует, как узкие ладони обжигают ее плечи волной холода, проводят по груди вниз, словно пытаясь что-то написать на теле; тонкие полупрозрачные пальцы обводят ребра самыми кончиками, и по обнаженным телам обеих пробегают электрические разряды.       Бездна добра к ней; бездна благодарно отступает, давая сделать крошечный вдох, ощутить заполненность самой себя, позволить сделать что-то невероятное.       В низу живота все скручивает, когда длинные пальцы мягко очерчивают выпирающую тазовую косточку; Макс на секунду отстраняется от Прайс и отчаянно, беспорядочно целует щеки, нос, подбородок, губы, не оставляя ни малейшего участка холодной кожи без внимания.       Бездна позволяет ей стать чуточку ближе.       Хлоя кладет ладонь на ее поясницу, и Макс приоткрывает губы; всего на секунду их ноги переплетаются, после чего Колфилд обхватывает чужое бедро своими. Пальцы судорожно сжимают синие пряди, и Макс прижимается лбом к ледяной шее, жадно вдыхая пузыри воздуха. Холод сдавливает грудь; и изначально плавные, медленные движения становятся резче; у Колфилд сбивается дыхание, тело требует тепла, но она все крепче жмется к гладкой коже.       Макс знает: это последний раз, когда она здесь, больше она не опустится на глубину, не увидит ярких кораллов, не сбежит от времени; она чувствует это каждой клеточкой тела, а затем мозг       будто взрывается, распадается на миллионы частиц; зубы неосознанно впиваются в чужое плечо, и Макс чувствует, как ее резко бросает на Хлою потоком воды.       Все случается слишком быстро; в позвонках загорается болезненный огонь, спина Хлои налетает на рифы, и Макс слышит оглушающий хруст. Ребра Прайс выворачивает, острая грудная клетка трещит, ломаются кости, в момент прорывая кожу.       Макс слышит, как из открытого рта Хлои вырывается крик, и ее бросает в дрожь, как только она вспоминает, что это значит; а Прайс изгибается, врастает в скалу, и острые яркие кораллы пробивают ее плоть, образуя цветы на белых фарфоровых костях; и Макс закрывает рот ладонями.       Уже поднимаясь с кровати, с содранным от крика горлом, с сумасшедшими глазами, с длинными царапинами на руках, она смотрит на Хлою Прайс, стоящую перед ней в оцепенении, и произносит не своим голосом:       — Бездна — это ты.       * * *       Хлоя находит Макс в самой большой комнате маяка, дверь в который оказывается незапертой; Скульд нигде не видно, а Прайс не тратит время, чтобы ее искать, — бьющаяся в агонии, запачканная кровью и землей, бледная-бледная Макс волнует ее куда больше.       Хладпакет ко лбу, мокрым полотенцем протереть лицо, вытереть-обработать руки, быстро перебинтовать поцарапанные ладони, наклеить пластырь на щеку — и откуда только там порез? — прижать руки к дивану, не давать сломаться, согнуться, перекрутиться. Хлоя знает, что делать.       В конце концов, она врач.       Макс успокаивается, обмякает в ее руках, и Хлоя видит, как ее лицо снова приобретает цвет, как выравнивается ритм сердца; как ей становится ощутимо легче. А потом Колфилд резко встает и сухими, бескровными губами, глядя в глаза Хлои, произносит:       — Бездна — это ты.       И Прайс, умеющая хранить самообладание в любой ситуации, только пожимает плечами: мало ли, что может сейчас сгенерировать воспаленный разум Макс; бездна так бездна, бывало, ее называли и хуже.       У Макс горящее лицо, влажные глаза и хаотично двигающиеся руки, она всхлипывает и тянется к Хлое, прижимая ту к себе, тыкаясь носом в ее ключицу.       Хлоя пахнет для Макс сном — теплым и спокойным, таким, каким она его помнит, когда тело к телу — и спать сутками, ни о чем не думая; Макс напоминает Хлое отчаянный клубок несбывшихся желаний; и Прайс путается в своих чувствах, а потом забивает на это, потому что сейчас самое важное — разобраться со всей чертовщиной, которая происходит.       А поговорят они потом.       Если у них будет время.       — Ты видела Скульд? — Хлоя гладит каштановые прядки Макс.       Колфилд качает головой, все еще не отрываясь от нее.       — Знаешь, что нам делать?       Макс шепчет ей в плечо, чуть сиплым голосом, все еще дрожа от вцепившейся в нее бездны:       — Убивать время?       — Предлагаешь маяться дурью? — удивленно фыркает Хлоя, а потом за секунду становится серьезной: — Ладно. И как нам это сделать? Размахивать ножом во все стороны?       Для Прайс игра все еще остается игрой — она верит, но недостаточно, и благодаря ледяной голове держится куда дольше, чем Макс, которая почти сдалась.       Потому что Прайс знает, что такое секунда.       А Макс — нет.       Макс никогда не видела, как умирают люди, хватаясь за мгновение, которое может стать спасением; она только рушила — непроизвольно, неконтролируемо, но рушила и никогда не смотрела в глаза тем, кто поднимал руку, ища в ней не разруху — спасение.       Хлоя прижимает Макс к себе, словно тряпичную куклу — обмякшую, беспозвоночную, мягкую и податливую; Колфилд льнет к ней, ища последние нити спасения; они обе сидят на диване, и мир вокруг них сужается, давая минутную передышку.       Скульд едва слышно заходит в комнату — костлявая старуха, поседевшая, постаревшая за то время, что Хлоя ее не видела, закутанная в черную шаль; садится в кресло, закуривает трубку — и едкий дым стелется по деревянным балкам потолка; и говорит — в пустоту, не обращая внимание на жмущихся друг к другу Макс с Хлоей.       — Мне было пять, когда оно пришло в наш дом; забрало мать и сестру, оставив меня одну. Мне было девять, когда оно стало подчиняться, вернувшись, разбив стекла, уничтожив цветы, мои пионы, что я выращивала для могил; еще тогда я дрожала и не сводила с него глаз, а оно говорило мне, что мира не существует, что важно только время; оно брало меня за руку, мы ходили смотреть зарю — и возвращали ее к закату; все помню, как молила отпустить, а оно не могло, не хотело, выбрало меня, значит, и мои пионы; мы прожили вместе сорок семь лет, а потом оно ушло, как уходили все те, кого оно убивало, оставило мне только память да пионы, что вечно цветут.       Макс отрывается от Хлои и смотрит на Скульд; здесь, в эпицентре дождя и грома, она кажется оплотом спокойствия и безмятежности, будто…       — Вы что, смерть? — с неверием спрашивает Колфилд, и старуха смеется, громко, отчаянно, лающе.       — Смерти нет, — говорит она. — Есть только время.       А Хлоя все понимает, складывает два плюс два, получает твердую четверку, вертит-крутит мозаику у себя в голове и, не выпуская руки Макс из своей, говорит:       — Оно ушло из-за Энджела. Да? Вы не убили его. Он даже не ваш сын! Вы просто сохранили ему жизнь, когда это было нужно. Когда это случилось? — Хлоя встает, оставляя Макс сидеть на диване. — Здесь, в Аркадии? В день, когда все рухнуло. Он был спасателем. Поэтому он похож на меня, да?       Скульд кивает — отрывисто и горько, прикрыв слепые глаза морщинистыми веками, а потом поднимает руку, словно пытаясь на что-то указать, но замирает — и улыбается последний раз, глядя в пустоту.       — Мои пионы, — едва слышно произносит она. — Как же мы их любили…       Макс кидается к ней, Прайс — следом, щупает пульс, не находит его, отступает назад, достав из кармана телефон.       — Надо вызвать скорую, — говорит она. — Поймать сигнал. Может, на улице будет ловить? Ты со мной или подождешь?       — Я подожду, — уверенно кивает Макс. — Все в порядке. Я побуду здесь. — И окликает ее уже у порога: — Хлоя? Ты ведь вернешься?       Прайс цокает языком, качает головой и улыбается.       — Будто есть выбор.       — Он есть всегда, — возражает Макс.       — Скажи это времени, — фыркает Прайс, скрываясь за дверью.       Прикрывшись курткой от дождя, Хлоя обходит маяк с другой стороны дороги — какие правила безопасности могут быть здесь? — но телефон упорно молчит, не давая ей набрать даже простейшее «девять-один-один». Прайс спускается к машине, отходит от маяка на несколько метров, снова забирается на какую-то горку — грязь чавкает под ногами, на голову льет вода, телефон почти окончательно промок; но сигнал не доходит.       Кое-как, стараясь не наступать в лужи и без того мокрыми кедами, Прайс карабкается обратно. Вспышка молнии на секунду разрезает небо напополам, и Хлоя четко видит хрупкую фигурку, стоящую у обрыва.       — Макс? — кричит она, ускоряя шаг, но голос тонет в шуме ветра. — Эй, Макс!       Сплетения смутных теней обвивают когтями ее сердце, когда сквозь пелену дождя она видит не Колфилд.       Глядя на нее сумасшедшими глазами, сжимая в руке трехгранную цыганскую иголку, стоит Рейчел Эмбер; и пряди кое-как обрезанных волос грязными перьями лежат у ее ног.       

* * *

      — Думай, Колфилд, думай!       Макс ходит по комнате мелкими шагами, то вскидывая руку, то в сомнениях опуская ее; всклокоченные, запутавшиеся волосы лезут в лицо, обработанные спиртом ранки неприятно пощипывают, и Колфилд постоянно отвлекается на какие-то мелочи.       Ей нужно выиграть эту партию.       Нужно победить.       И она совершенно, абсолютно, точно не знает как.       Заставив себя успокоиться, искусав ногти до мяса, Макс принимает самое странное решение в своей жизни.       Потому что она верит: и в темноте найдется место для света.       

* * *

      На Рейчел такой же желтый сарафан, какой был когда-то у Макс, только смотрится он на ней нелепо, несоразмерно, будто на дорогую куклу напялили кусок ткани и повязали дырявыми лентами; потоки дождя превратили некогда изысканную, расшитую цветами ткань в тряпку, что волочится по земле, когда та делает шаг навстречу Хлое.       Они сближаются у самого обрыва — все еще тяжело дышащая после подъема Хлоя и безумная Рейчел, словно сошедшая с обложки взрослого хоррор-фильма.       — Здесь не продают героин, — кричит ей Хлоя. — Ты ошиблась адресом, Рейч.       В нескольких десятках сантиметров от них мерзотная вечность ласково распахивает морские объятия, вбирая в себя электричество от молний, бьющих по обеим сторонам маяка.       — Что тебе нужно? — Прайс снимает бесполезную, вымокшую, тяжелую куртку и остается стоять под дождем; синие капли краски стекают с ее волос, пачкают футболку, опадают к ногам. — И нахера ты обрезала волосы?       Она должна была уехать с Нейтаном, думает Хлоя, так какого черта…       — Нейтан умер, — бесцветным голосом говорит Рейчел.       — И ты решила поискать его тут? — кривит губы Прайс. — Не самое лучшее место для мертвецов, ты так не считаешь?       Рейчел подходит так близко, что Хлое даже не нужно сгибать руку, чтобы коснуться ее; запах гнили и копоти, исходящий от Эмбер, становится все сильнее; перепачканная землей, поломанная, половинчатая Рейчел кажется ей опасностью.       Воплощением тьмы со страниц сказок про демонов.       — Я пришла сюда за ним. — Рейчел смотрит ей в глаза — раскаленное золото, вмерзший янтарь, некогда солнечная бездна; и обрубки, остатки выпавших светлых ресниц делают ее еще страшнее.       — А иголкой решила платьице шить? — усмехается Хлоя. — Или саван?       — Ты хоть знаешь, — Рейчел сводит руки на груди, — где меня носило все эти годы?       — Знаю, — кивает Прайс. — В барах, подворотнях, квартирах. Дальше перечислять?       Эмбер делает выпад — неловкий, слабый, Хлоя даже не уворачивается, только тыльная сторона ладони ударяет по руке, совершенно не причиняя боли. Прайс вздыхает. Что-то остается вечным.       — Это ты меня бросила! — кричит Эмбер. — Ты меня оставила тогда, восемь лет назад, это все ты, ты, ты! Если бы ты побежала за мной, я бы вернулась, если бы ты дождалась, если бы ты не ушла, не забыла меня, я бы была с тобой, я бы не стала такой, как сейчас! Меня бы не убивали, не мучили, не бросали кости, чтобы узнать, какую сломать следующей! Это все ты, Прайс, все из-за тебя! Катаешься как сыр в масле, а про меня никогда не думала! Посмотри на меня, я рассыпалась на тысячи жизней и столько же дней, я просто ходячая камера пыток!..       Дождь заливает Хлое глаза, ее знобит, но слова, сказанные ей, прожигают Рейчел насквозь:       — Знаешь, жаль, что ты не пошла в актрисы. Какая драма — винить во всех бедах того, кто тебя из твоей же задницы и вытаскивал.       Прайс не знает — то ли капли воды так странно стекают по лицу Эмбер, то ли она действительно плачет, но Хлоя не воспринимает ее как человека, способного чувствовать. Рейчел — сплошной героин, метадон или что еще посильнее — например, останки Прескотта или потерянные осколки солнца.       — Зачем ты здесь, Эмбер? — устало говорит Хлоя. — Умереть? Так умирай. Вперед.       — Хлоя? — раздается голос сзади.       Прайс резко оборачивается; мокрые пряди ударяют ее по лицу. Макс стоит, закрываясь руками от ветра, в криво застегнутой легкой куртке, с разлетающимися волосами; воплощение крошечного, точечного урагана — пока он замирает на месте, выжидая нужный момент, но скоро превратится в гигантский торнадо.       Воздух в груди Макс становится комом, острая боль вонзается в спину десятками игл — время, идущее за ней по пятам, решает поиграть в прятки и забивается в нее саму, теряется где-то на уровне груди, заглатывает ее солнечное сплетение.       Но она находит в себе силы противостоять.       — Хлоя, нам надо идти! — кричит она. — Я знаю способ все закончить!       — Я тоже, — улыбается Рейчел и толкает Хлою с обрыва.