Синдром спасителя

                           

      Если бы я мог быть рядом с тобой этой ночью,       То я бы спел тебе колыбельную;       Никогда не давай им уничтожить свет в твоих глазах.       Я ошибся — и проиграл эту битву;       Но ты не должна исчезнуть во тьме.       Помни: ты всегда будешь сиять так же ярко.

                                  — Нет, нет, нет!       Макс вскидывает руку — ладонь слегка дрожит, в голове черный густой туман, — напрягается изо всех сил, чуть ведет ею из стороны в сторону, словно раздвигая пространство, и сосредотачивается.       Крошечные импульсы бегут по ее сосудам, разрывают клетки мозга, уничтожая нейроны; кровь подступает к вискам; время, сидевшее у нее в груди, рвется наружу, визжа и брыкаясь, но все же подчиняясь, поддаваясь на мысленные уговоры; и Хлоя стоит перед ней — живая, вымокшая, смотрящая на Рейчел.       — …какая драма — винить во всех бедах того, кто тебя из твоей же задницы и вытаскивал.       Макс соображает: у нее есть пара минут, чтобы оттащить Хлою от обрыва или заставить уйти оттуда Рейчел; и трехгранная иголка в руках Эмбер словно противно колет ее под лопатку.       Застывший вечер перерастает в ночь — глубокую, холодную, беспросветную; вокруг маяка пляшут в своем безумном танце тени — отголоски утраченных дней, частицы перемотанного времени, свернутого в тугую спираль с точкой начала отсчета посередине. Последствие приходит прямо сюда, возвращается из ниоткуда — Макс слышит, как недовольно шумит бездна, выплескивая волны, топя берег.       Хлоя вновь падает вниз.       Макс поднимает ладонь.       Война везде война, говорила ей Хлоя, значит, мысленно отвечает ей Макс, я готова воевать.       — Разве я враг тебе? — кричит Рейчел. — Я просто пыталась выжить!       — Опять драма? — Прайс уже дергается от переизбытка пафоса. — Кстати, ты сюда пешком подыхать пришла, что ли?       — Внизу машина Нейтана. — Рейчел размахивает иглой, словно волшебной палочкой. — Но она отсюда уже не уедет.       Хлою окончательно перекашивает.       — Иди своей дорогой, Рейчел.       — Только вслед за тобой!       Точка на спирали. Звезда на небе. Вспышка молнии. Крошечная надежда.       Кровь заливает футболку, сплошными струйками стекая по подбородку; голова кружится так, словно Макс сама находится под веществами. Игла в руках Рейчел шьет материю времени, пока Колфилд создает все новые и новые дыры.       Хлоя по-прежнему летит вниз.       Макс отчаянно воет.       Время издевательски танцует на ее позвонках.       Она нашла одно верное решение, неужели не сможет найти еще одно?       Макс знает: время дастся ей в последний раз, после — мотай не мотай — будет тишина, бездна, уставшее от истерик море; после она останется одна, проиграет войну, проиграет бой, это же очевидно, как в тумане — выстрел наугад, авось получится, количество попыток до ужаса ограничено; две уже истрачены, осталась последняя — словно у джинна, три желания, три попытки, три упавших так не вовремя звезды.       Было бы все так просто — Макс отмотала бы к маяку, предупредила бы Прайс, но хлесткое и жесткое время не дает ей забраться так далеко; нечестные правила, шулерство, выпавший из рукава туз.       Игла проходит сквозь тонкую нить материи.       Три прыжка до Рейчел.       — Уме­реть? Так уми­рай. Впе­ред, — произносит Хлоя.       Последнее последствие, думает Макс.       Я обещаю.       И время идет ей навстречу — словно кто-то наверху видит, что хрупкая девочка не может справиться без помощи; посмотри, говорит оно, я сделало тебя стальной, злой и сильной, поразительно одинокой — и это тебе к лицу, маленькая Макс Колфилд, девочка с фотоаппаратом, погубившая целый город и еще пару сотен человек; но я, говорит время, все равно тебя веду — и буду вести дальше, до самого конца, и давай без слез, без плача, без колен и взываний, я тебе помогу, так и быть, услуга за услугу; я же тебе не жилетка, чтобы туда сморкаться, и не икона, чтобы молиться; я даже не твоя кровать, в которой ты сбегаешь на глубину.       Я тебя слышу, говорит время, давай без этого, Макс Колфилд.       Давай, отвечает Макс.       Игла в руках Рейчел превращается в кусок металла, ржавеет и плавится, стекает по ее руке; Рейчел визжит, пытаясь избавиться от быстро затвердевающей металлической корки, не замечая возникшей трещины у себя под ногами; Колфилд в те самые три прыжка достигает Хлои — и со всей силы, которая есть в ее маленьких, секунду назад до боли сжатых руках, тащит ее на себя.       Эмбер как-то смешно фыркает, последний раз глядя в глаза Макс — мол, что за фокусы.       Желтый янтарь утопает в серебряном море, когда крохотный — не больше десяти сантиметров — кусочек скалы проваливается под ее правой ногой.       Крошечное действие, имеющее колоссальные последствия.       Сделка с дьяволом.       Услуга за услугу.       Рейчел машет руками в воздухе, делает шаг назад, не ощущая под ногами опоры.       И камнем идет ко дну.       

* * *

      Макс выворачивает прямо на грязное золото оставшихся от Рейчел волос — желчь смешивается с водой, оставляет во рту горьковато-кислый вкус. Хлоя обнимает ее так крепко, как только может; а Макс все еще стоит на коленях, зарывшись ладонями в землю, чувствуя, что ее потихоньку отпускает.       — Она бы тебя убила, — сквозь слезы, кровь и рвоту хрипит Колфилд. — Я видела. Я не могла…       Хлоя только кивает, чуть нервно, напряженно, но вопросов не задает — чувствует, что пока еще рано; хотя боится, что потом просто не останется времени.       Но не рискует.       Колфилд кашляет и поднимается с помощью Прайс, вытирает краем футболки мокрый рот и смотрит огромными серыми глазами по сторонам, словно убеждаясь, что рядом никого, кроме Хлои, нет.       — Нам надо идти, — говорит она, и капли дождя стекают по ее лицу. — Я знаю, как это закончить!       Хлоя движется как в тумане — и дело не в пелене дождя или вновь давшем о себе знать рое пчел в низу живота; у нее чувство, будто она спит — и не может проснуться, и сон бесконечен; как бесконечна ночь над их головами или дождь, который льет, не прекращаясь, несколько часов или дней.       Словно кто-то выключил в комнате свет.       Время выводит в подсознании Макс четкие линии и черты, рисуя множество возможностей — вернуть Рейчел, вернуться в Аркадию, заключить сделку, подписать договор, но Колфилд отчаянно качает головой: хватит с нее Эмбер, не поладившей со временем.       Она старается не думать, что чувствует сейчас Прайс, вычеркивая еще одного человека из своей жизни.       От Макс у Хлои внутри так гулко, что не перебить сиренами, и так высоко, что ни один самолет не долетит; Прайс говорит это вслух, роняет слова, словно капли воды: господи, шепчет она, как много нужно иметь, чтобы светиться на картах и диаграммах, чтобы тебя нашли.       Макс ее понимает — крепче сжимает ладонь, прижимается холодным боком, пытается ободрить; но она сама — согнутая ветка дерева, того и гляди треснет и развалится, рассыпется пылью или трухой.       — Идем занимать трибуну?       Хлоя выбивает замок двери лестницы, ведущей наверх маяка; Макс дышит влажным соленым воздухом, наполняет им легкие. Время, все еще переваривающее останки Рейчел, на несколько минут оставляет Колфилд в покое.       Прайс чувствует как натягивается кожа под электричеством, амперами наполнившем воздух, летящем рикошетом от кирпичных стен вокруг.       Огромный маячный излучатель состоит из темного стекла и простой панели с ручками управления внизу; автоматизированный, работающий от генератора, покрытой сеткой сколов-трещин; источником света для него должна была стать небольшая лампа внутри стеклянного купола, состоящего из нескольких десятков линз — именно благодаря ей свет будет виден за несколько десятков километров.       Наверху нестерпимо душно, словно кто-то добавил в воздух густую смолу; и Макс с Хлоей мгновенно покрываются потом.       — Что нам делать?       Духота вытягивает воздух, заливает соленым потом глаза, вымачивает майки, оставляя на них темные пятна; от влажности начинают виться волосы и оставаться заломы на одежде; Хлоя обходит небольшую круглую комнату со стеклянной крышей и пытается рассмотреть, что происходит за огромными окнами, но, кроме черноты и капель дождя, ничего не видно.       — Держать курс на горизонт.       Макс действует по наитию, обыгрывая время в смертельной партии: вот на шахматной доске в одиночестве стоят черный король и белая королева, и кто кого — выяснит только следующий шаг; время земляным червем ползет по ступеням, завывая и обнажая пасть с тремя рядами острозаточенных зубов, карабкается вверх, тянется к Колфилд.       У Хлои сердце бьется в бешеном ритме, когда она видит, как Макс беспомощно смотрит на панель управления; а в следующую секунду поворачивает рычаг, навалившись на него со всей силы.       Тишина — свойство вещи кричать вовнутрь.       И в полном отсутствии звуков, не дрогнув ни рукой, ни скулой, Хлоя прижимает к себе Макс, чувствуя, как в воздухе лопаются невидимые нити, сдаваясь под светом раскаляющейся маячной лампы.       На секунду Макс видит на веках Хлои расписную вязь — такую же, как в Бездне, но это ощущение быстро пропадает; на его место приходит другое — выжженности, пустоты, потери, и время корчится, плавится, ломается, извивается на ступенях в нескольких шагах от них.       У Макс в голове воют сирены — и нос чудом не взрывается кровью; она хватается за голову, пытается упасть, но Хлоя крепко держит ее у себя, ослепленная периодическими вспышками маяка.       — Ну, давай же!..       Макс вскидывает ладонь.       Время ползет к ней, ощутив приманку, — наперекор канонам и запретам, движется неистово, резко, то падая, то снова поднимаясь, бежит со всех ног к ее ледяной поцарапанной ладони, а Макс уже готова мотать — вот сейчас, сейчас…       На секунду прожектор освещает скорчившуюся фигуру на лестнице, и Макс видит то, от чего у нее перехватывает дыхание.       Черные крылья, острая пасть, запах выжженной травы, спаленной земли, пыли от разрушенных домов; запах соли, ветра, торнадо, крики людей, падение в пропасть, пустота, пустота, пустота.       Так умирает время — рассыпается на атомы и молекулы, сгорает в свете маяка, протянув руки в умоляющем жесте, обещая бесконечную жизнь и власть; и его крик режет уши — визг, переходящий в ультразвук, и несколько перьев опадают к ногам, а после закручиваются под порывами ветра, и в лицо бьет прохлада ночи, падают последние капли дождя, сумасшедшее море успокаивается, и груз, который кренил Колфилд к земле, исчезает.       Она устала воевать — сколько можно, уже все мертвы, не осталось ни пешек, ни королев, только сплошные зоны отчуждения и стены, что сейчас рухнули; она чертовски устала от всего этого — и черные дыры у нее в груди исчезают, испаряются; и даже первородная перестает светить, оставляя бесконечную сингулярность.       В эпицентре шторма Хлоя ловит губы Макс своими.       Скульд появляется в дверях, смотрит на них изумрудными глазами, улыбается уголком губ и уходит; и Макс Колфилд, на секунду открывшая глаза, видит очертания серпа у нее в руке.       Макс знает: Скульд уходит со временем на другую сторону.       И не вернется.