Притворись, прошу!

      Покинув здание больницы, я не задерживался у входа: было невероятно легко найти взглядом нужное такси, ведь только от одной солнечно-желтой машины исходила убийственная темная аура — если бы у проходящих мимо нее людей в руках были цветы, те вмиг бы вяли… Как можно скорее я забрался в салон: не без труда — после удара подносом по голове меня чуток штормило; Отис назвал адрес отеля, где ранее мы все остановились, и такси мягко влилось в поток машин. Из хрипящих динамиков доносился надрывный голос, и каждое его слово попадало точно в цель:

«It weighs heavier on one's heart. I could tell right from the start that sweet ones are hard to come across. Well, there is more than meets the eye. Heart like yours is rare to find. Someone else's gain will be my loss…»

      Отис сидел у самого окна, точно старался держаться от меня как можно дальше. Его стеклянные глаза были устремлены к сменяющемуся городскому пейзажу, но не видели его. Подпирающий голову кулак полностью скрыл губы, наверняка, напряженные, тонкие и бледные от злости…       Я откинулся на пухлую спинку из кожзама и тяжело вздохнул. Краем глаза я заметил, как фигура Отиса дернулась: за годы нашей дружбы у него выработался рефлекс реагировать на подобные вздохи, чтобы начать разговор о том, что меня гнетет. К сожалению, я той же привычкой похвастаться никогда не мог: его способ решения проблем — обсуждение, долгие «бла-бла-бла», будто на сеансе у психолога; моя стратегия выживания — алкоголь и топь из мало к чему обязывающего секса. Раньше последнее работало — поможет ли теперь?..

«Tell your secrets to the night. You do yours and I do mine, So we won't have to keep them all inside. Oh, for one so pure Can't be sold. Don't let your feelings take control. Hold on to the one thing he's begging for…»

      — Так, — гневно произнес Отис, поворачивая голову ко мне, но все же избегая взгляда глаза в глаза. Смотри-ка, не выдержал, мистер «Давай все обсудим»; песня подлила масла в огонь его страсти к самокопанию. — Такие вещи… нельзя спускать на тормоза… Так что я хочу знать, что происходило в твоей голове, когда ты… это сделал…       — Сделал что? — потягиваясь, спросил я. — Поцеловал тебя у озера? Или, может быть, кончил в рот Ларри?       Водитель, усатый мужчина средних лет, нахмурившись, дернулся взглядом к зеркалу заднего вида.       — Слышь, за дорогой следи, если хочешь чаевые по прибытии.       Уж не знаю, что оказалось действеннее: мой тон, сулящий жестокую расправу, или чужое желание наживы. Однако «Шумахер» больше глаза от лобового стекла не отводил. Собственно, слушая вполуха, он мало что пропускал из нашей маленькой «голубой» драмы.       — Сейчас меня интересуют события менее отдаленные, — размыто пояснил Отис. Он что, смущается называть вещи своими именами?..       — О, это ты, наверное, о том, как накинулся на меня и засосал, в процессе упираясь стояком в мой живот?       — Не было такого! — вспыхнул Отис, гневно сводя брови к переносице. — ТЫ схватил меня, ТЫ уже дважды полез ко мне целоваться. Единственное, что я сделал, так это ударил тебя подносом!       — Ух ты, ты на меня снова смотришь, — ухмыльнулся я. Кипящая внутри него злость, словно лава в вулкане, захлестывала меня, но не заражала — лишь обжигала при попытке приблизиться и начать говорить о том, что действительно имеет значение.       — Кэм, клоунада сейчас не к месту!       — То есть тебе можно играть в деву Марию, а мне уже и позубоскалить нельзя? Где твое хваленое равноправие в наших очень близких отношениях?       — В деву Марию?..       — Ну да, вся эта фишка с «непорочностью», «чистотой» и прочим… — сказал я, делая пальцами кавычки.       — Отлично! Сперва дважды на меня напал, а теперь порицаешь религию. Что дальше, Кэм?       — Дальше я собираюсь завалиться в бар отеля — набубениться по самый не балуй! — и не думать ни о чем. Что и тебе советую сделать, а не толочь воду в ступе, раз сам к откровенному разговору не готов.       — Это я-то не готов? — поднял брови Отис, и собственный палец уткнулся в его грудь.       — О, а ты считаешь, что готов? Ну ладно, ответь тогда, сколько пролетов по больничной лестнице ты несся вниз, чтобы кровь отхлынула от члена?       — Да пошел ты, — отвернулся к окну он.       — Я могу тебя понять, — как ни в чем не бывало продолжил я, зная, насколько сильно терзаю его нервы своей невозмутимостью. — У тебя ведь секса не было с тех пор, как ты узнал про рога, которыми тебя наградила Сара, — или еще дольше?       — Закрой рот, Кэм, пока не стало поздно.       — Или что? — с усмешкой мурлыкнул я и толкнул его плечом в плечо. — Заткнешь меня так же, как сделал это в больнице? Жду не дождусь!        — Я пожалел тебя и не разбил твое лицо, а в ответ был приобщен к извращенной распущенности…       «Извращенной распущенности»?.. Ну все, этот высокоморальный философ добрался-таки до моей печени, чтобы исклевать ее в лоскуты. Надоел. Хватит. Во всем должна быть мера.       Оторвавшись от нагревшейся спинки, я повернулся к Отису вполоборота, и тот с недоверием покосился на меня.       — Утверждать, что я стал инициатором «больничного поцелуя», такая же глупость, как обвинять гепарда в избиении антилопы: если бы именно Я все это начал, я бы тебя сожрал. Продемонстрирую.       Набрасываясь на Отиса, я схлопотал от него мощную затрещину — левую барабанную перепонку сотрясал призрачный звон колоколов; но несмотря на легкую дезориентацию, ничтожную на фоне столкновения металлического подноса с моей головой, я все же придавил Отиса спиной к сиденью, а затылком — к дверце. В такой неудачной, скрюченной позе он запросто мог бы спрятать лицо, но — ясно как день! — не захотел.       По ту сторону динамиков по-человечески взвизгивали гитарные струны, и тягучий, как смола, мужской голос проникновенно нашептывал:

«The devil's going to make me a free man… The devil's going to set me free…»

      Не отталкивая, но и не прижимая меня к себе, Отис в поцелуе кусал мои губы — до боли, не до крови, — и в этой ошпаривающей все мое естество агрессии я ощущал больше страсти, чем в движении его языка в моменты, когда он все-таки удосуживался впустить мой язык в его рот. Обхватив разведенные бедра Отиса, я рывком сдвинул его на середину сиденья, и его голова мягко упала на кожзам. Мои руки нырнули под черную гавайскую рубашку, с разочарованием соприкасаясь подушечками пальцев с белой майкой, не с кожей. Однако это ничуть не помешало мне во время нескончаемого жестокого поцелуя обвести ладонями каждый мускул торса Отиса, методично вжимаясь промеж его ног.       Напряжение справа от меня стало настолько ощутимым, что от негодования таксиста пекло всю правую половину моего лица. Зараза… Но мы все равно ничего не успели бы сделать: отель уже заглядывал в лобовуху из-за поворота. Как можно скорее я слез с Отиса и, пинком скинув его ноги на пол салона, сел поближе к своему окну. Мне искренне не хотелось телесно отдаляться от него, да еще и в такой момент; тянуло нависнуть над ним, прочесть уже наконец в его глазах все внутренние противоречия, сбивающие меня с толку… Но опыт показывал: вероятнее покинуть такси с разбитой губой, чем разобраться с тем, что думает, чувствует и делает Отис, потому что все перечисленное отказывается согласоваться друг с другом.       Отис лежал на сиденье, не двигаясь. Лишь вздымалась его грудь от глубоких частых вдохов, будто чудом не обернувшиеся трагедией события сегодняшнего дня повторялись и он снова спасся от утопления моими трудами. Я осторожно поглядывал на него с минуту, чувствуя остаточное тепло на губах, и слегка забеспокоился, ведь Отис даже не моргал.       — Животное… — сперто выдохнул он.       — Я бы на твоем месте снял гавайку и повязал ее вокруг пояса, пока мы не прибыли к отелю. Или хотя бы придави стояк ремнем… И при всем при этом я — животное… Бесишь.