Притворись, прошу!

      В номере отеля было темно: подсвеченный вечер за окнами превратился в ночные сумерки, а включить свет в комнате я не мог. Почему? Потому что Отис зарвался. Потому что Отис — неблагодарная свинья. Потому что Отис заслужил капельку мести.       Под дверь просачивались звуки чужих шагов по коридору, сухих скрипучих разговоров. Всякий раз, слыша тяжелую поступь, я ожидал, что Отис вот-вот завалится в номер, но дверь оставалась закрытой еще пару десятков минут. Я практически заснул, когда наконец щелкнула дверная ручка, и на пол из коридора пролился мягкий желтый свет. Отис замер, вероятно, приглядываясь к пустующей кровати, закрыл дверь и сделал несколько шагов, прежде чем взволнованно окликнуть меня и упасть на колени рядом со мной, по-прежнему лежащим на полу.       — Кэм! Кэм, очнись!       Теплые сухие ладони коснулись моих щек и повернули лицо к потолку. Мои глаза были прикрыты, но веки — не сомкнуты, и в щелки между ними я более-менее отчетливо видел страх в широко распахнутых глазах Отиса. Я планировал врезать ему. Как угодно. Двинуть головой в лоб или зарядить кулаком в грудную клетку, чтобы он содрогался от боли у меня в ногах. Он слишком часто меня бил за этот ненормально длинный день. Но ощущая жар его ладоней, не сумел заставить себя отплатить ему той же монетой. Моя левая рука медленно скользнула по его запястью к пальцам, сильнее вжимая их в мою кожу, и испуг на лице Отиса сменился гневом.       — По-твоему, это смешно?       — Да. Ты просто оставил свое чувство юмора на озерном дне.       Отис выпустил меня молниеносно, и, неподготовленный держать голову навесу самостоятельно, я слабо приложился затылком о пол. Поделом. Дернув за шнурок, Отис включил торшер — в комнате стало ненамного светлее, — и присел на мелодично скрипнувшую кровать. Рядом оставалось место для меня, но вместо этого я повернулся на спину и развалился на полу в более свободной позе. Давненько мы с Отисом не бывали в походах, не лежали на голой земле… Комфорт современного быта изредка душил, однако, окажись мы с ним в палатке где-нибудь в лесу, пока я маниакально болен новой идеей, поход обратился бы постановкой ярчайшей сцены «Горбатой горы»…       — Ну как, утешил Сару? — оскалился я, и Отис, подперевший подбородок замком из пальцев, бросил на меня осуждающий взгляд.       — Утешил. Все с ней обсудил, обнял и уложил спать сразу же, как она, в слезах, попыталась меня поцеловать от глубокого отчаяния. И ты должен был поступить так же, Кэм…       — Тоже поцеловать тебя от глубокого отчаяния?       — Шут гороховый. Сложно разве удержать член в штанах, если речь идет о ней? Твой мир сейчас разорвет от шока, но, представь себе, если женщина целует тебя, это не всегда означает, что она горит желанием попасть в твою постель. Ты должен был не поддаваться, а успокоить ее.       — Так вот что она тебе сказала. Занятно — учитывая, что это Я ее поцеловал. Я делал ей комплименты. И Я ее обнял. А она — ответила. Но тебе представила случившееся иначе, мол, накинулась на меня от боли расставания с Гэвином: не по той ли причине, по какой скрывала все прошлые интрижки? Не для того ли, чтобы оставить удобную лазейку и при случае трахнуть твоего «бойфренда»?       — Идиот ты пьяный. Сара взяла на себя вину, чтобы я тебя не убил на месте.       — Да… — тяжело выдохнул я в темный потолок. — Я знаю…       Что со мной такое?.. Откуда это яростное желание опорочить Сару?.. Отис рассердился из-за того, что я лапал ее — но обратная ситуация ему глубоко безынтересна. Это задевает меня?.. Он ревнует ее — оно и понятно: она его жена, документально еще даже не бывшая…       Недолго мы сидели в тишине, но эти несколько минут казались мне полными взаимопонимания, словно мы читали не столько мысли друг друга, сколько нечто более глубинное…       — Ты же понимаешь, что это все несерьезно, Кэм?.. Твои… мерзостные эксперименты с Ларри вкупе с возможной потерей меня привели к полному беспорядку в твоей голове, вот и все… Твои желания не проверены временем, они минутны. И если поддаться им, после останутся только неловкость и сожаления. В попытке избавиться от них ты похеришь нашу дружбу, и даже работать вместе, вероятно, мы не сможем.       Мне захотелось подняться и сесть на кровать по правую руку от Отиса, но тогда мне бы точно не хватило серьезности для продолжения этой беседы.       — Я похерю нашу дружбу, — повторил я, извратив его тон. — А чем в это время будешь занят ты, если мы поддадимся атмосфере?       Отис откинулся спиной на пружинистый матрас и прикрыл глаза рукой, скрывшись для меня из вида. Пришлось все-таки оставить нагревшийся пол и обрушиться на самый край постели, на всякий случай как можно дальше от Отиса…       — Кэм, ты даже не знаешь, как заниматься сексом с мужчиной…       — У меня готовы сразу два ответа. Первый: да кто в наше время вообще об этом не знает. Второй: а ты по этой части эксперт с каких пор?       — Я не про теоретические или практические знания, Кэм. Две большие разницы: смотреть гей-порно — и представлять, как делаешь нечто подобное сам. В воображении, со стороны все это может выглядеть для тебя красиво, но в реальности способно отпугнуть: близость к мужской коже, отличной от женской, запах мужского тела, количество волос.       Вновь скрипнула кровать, когда я пододвинулся к Отису вплотную, уперевшись левым предплечьем в матрас, а грудью — в его правое плечо. Отняв руку от лица, он с недоверием посмотрел мне в глаза. Наши взаимные взгляды преодолевали дюймов пять, не больше, но почему-то именно сейчас эта пятерка перестала быть всего лишь цифрой, превратившись в невидимую стену. На показательное выступление в тот момент я больше решиться не мог, так что единственное, что осталось, чтобы доказать его неправоту…       — Прямо сейчас я без проблем могу представить все. Десять лет мы ходим в одну душевую в спортзале, десять лет пользуемся соседними шкафчиками в раздевалке, десять лет отливаем в один желобковый писсуар. Нет, я еще в себе и я не пялился. Но так уж получилось, что, думаю, из пяти разнообразных фото-вариантов я даже твои яйца узнать смогу.       — Отличная идея для шоу на ТВ.       Мы кратко рассмеялись, не отводя глаза. Только когда серьезность вернулась к нам обоим, я продолжил свою мысль:       — Я довольно реалистично могу нарисовать в фантазии что угодно, связанное с тобой. Например, как… оставляю засосы на твоей шее, чувствуя ладонью волосы на твоей груди, жар кожи, упругость мышц, биение сердца — которое, к слову, я спас вместе со всем прочим… Как звенит пряжка ремня на твоих офисных брюках… Как веду языком вверх по стволу члена — с нажимом, двигая кожу…       Отис напряженно сглотнул.       Мой пульс сходил с ума. За барабанной дробью я не слышал больше собственных мыслей, что уж говорить о попытках узнать, о чем думает Отис в этот момент. На интуитивном уровне я знал лишь одно: переходить к действиям сейчас нельзя, иначе после очередного мозговыносящего поцелуя я окажусь с подбитым глазом на полу.       — Надо же, — едва усмехнулся Отис, — никогда бы не подумал, что услышу от тебя когда-нибудь возбуждающую пошлость… И уж тем более — что твои слова вообще покажутся мне таковыми…       — И не говори, не секс будет, а сплошное взаимное недоумение.       — «Будет»?       — А что, нет?       — Кэм, в какую именно голову из двух отправилось воспоминание о том, как я говорил о временности твоих желаний?       — А почему ты, собственно, не допускаешь, что это не временно? Сколько я должен подождать, чтобы убедить тебя в этом? Неделю?       — А десять лет не хочешь? Как по мне, так это более показательно.       — Не понял, — чуть сощурился я.       — Забудь, — отрезал Отис и поднялся с кровати, чтобы варварски выдернуть из-под меня покрывало. — Надо ложиться спать: завтра рано вставать для поездки на виноградники.       Пока я, непонимающий ровным счетом ничего, лежал поверх смятого одеяла, Отис оставил гавайку на спинке кресла и в майке и штанах забрался в постель. Его обращенная ко мне спина поставила точку в разговоре. Я лежал ближе к половине кровати, руки дремали на груди. В гостинице и вокруг нее было настолько тихо, что, кажется, мысленную нить из разума Отиса снова засосало в мое подсознание: внутри черепной коробки я будто слышал белый шум, тяжелый, напряженный, как если бы Отис усиленно боролся с самим собой… Но не бывает телепатии. Не бывает чтения мыслей. Все, что мы имеем, так это старую-добрую проекцию! Я сегодня не смогу уснуть. Мои мысли замкнулись на Отисе. Я удерживаю себя всеми силами, чтобы не попробовать подрочить ему во сне. Я его хочу…       Я сошел с ума…