Два дела Анны Штольман

      Утром, проводив Якова Платоновича, накормленного испеченными накануне блинами, на службу, Анна Викторовна вернулась на кухню, с удовольствием выпила чаю и, взглянув на пустой чугунок и чистую фарфоровую супницу, вздохнула. Ожидать того, что Яков Платонович придет домой к обеду не приходилось, но ужин-то никто не отменял, из чего следовало, что нужно идти на рынок.       Анна Викторовна закончила покупки и, повесив на руку потяжелевшую корзину, уже направлялась домой, когда знакомая волна колючего холода заставила ее оглянуться. Вчерашний дух девушки как ни в чем не бывало неспешно прогуливался между рядами шумных, расхваливающих свой товар, торговок. Прихватив корзину поудобнее, Анна направилась было за девушкой, однако, дотащив свою ношу до конца ряда, но не приблизившись к ней ни на вершок, она остановилась и, тяжело дыша, поставила корзину.       – Так не пойдет, – твердо произнесла Анна Викторовна, наблюдая за удаляющимся духом, и добавила: – я не стану бегать за Вами по всему Затонску с тяжеленной корзиной...       Словно услышав ее слова, дух исчез также неожиданно, как и накануне вечером. Анна покачала головой и, подхватив корзину с продуктами, не торопясь направилась к дому.       Приготовление ужина не заняло у освоившей азы кулинарного искусства госпожи Штольман много времени, и около полудня она с чувством выполненного долга вышла из дома, сжимая в руке монетку и коротенькую записку, которую собиралась отправить мужу с каким-нибудь мальчишкой-посыльным, направляясь на Царицынскую, 5. Женщина решила, что прежде чем что-то предпринимать в отношении этого непоседливого духа, ей необходимо посоветоваться с дядей, к тому же, она ужасно соскучилась по родителям.       – Ну, Антон Андреевич, что у нас нового? – весело спросил Штольман, который пребывал в прекрасном расположении духа, заходя в свой кабинет.       – Да что нового? – пожал плечами Коробейников. – Почитал старое дело по убийству в доме – такое ощущение, что в Бобыля бес вселился.       – Ну, да, – усмехнулся Штольман, – а после его смерти, этот "бес" или "нечистая сила" – как говорят соседи – вернулся в свой дом и начал пугать по ночам соседских собак...       – А что? Может быть и так, – обрадовался Коробейников и добавил: – Интересно, что Анна Викторовна думает по этому поводу?       – Анне Викторовне есть о чем подумать кроме убийства в Слободке, – недовольно ответил Яков Платонович и строго посмотрел на своего помощника.       – Конечно, прошу прощения, – смущенно ответил Антон Андреевич и тяжело вздохнул – кажется, он уже скучал по тем временам, когда Анна Викторовна без предупреждения врывалась в их со Штольманом кабинет, принося с собой порыв свежего ветра, и оглушала их с начальником какой-нибудь удивительной идеей или догадкой, которая ему самому и в голову бы не могла прийти. Антон Андреевич даже немного затосковал и слава Богу, что в этот момент в дверь постучали, и на пороге появился доктор Милц с вместительным кожаным саквояжем.       – Позволите, Яков Платонович? – улыбаясь спросил доктор.       – Александр Францевич, – поднимаясь со своего места произнес Штольман, – входите, а мы с Антоном Андреевичем Вас дожидаемся.       Доктор подошел к столу Якова Платоновича и поставив на стул свой саквояж вынул из него несколько листов бумаги. Антон Андреевич тоже подошел к столу, с интересом наблюдая за происходящим.       – Вот, Якплатоныч, это мое заключение, – доктор протянул листочки Штольману.       – А на словах? – улыбнулся Яков Платонович, принимая заключение.       – На словах? Смерть наступила мгновенно от ранения в сердце – один очень сильный удар между ребер прямо в сердце, – сообщил доктор.       – Между ребер? – удивился Яков. – Знал куда бьет? Убийца может иметь отношение к медицине?       – Совершенно не обязательно, возможно, просто повезло, – пожал плечами Александр Францевич и продолжил: – А вот нож у него интересный – самодельный, такими обычно каторжники пользуются – заточка из напильника с деревянной ручкой, – доктор ненадолго задумался, но все-таки добавил: – Я конечно не ботаник, но насколько я могу судить, сделана ручка из лиственницы, которая в наших краях если и встречается, то крайне редко...       – Не то, что в Сибири, – закончил его мысль Яков и задумчиво добавил: – Каторжник?       – Выводы делать – Ваша работа, Яков Платонович, – улыбнулся Александр Францевич.       Штольман повернулся к Коробейникову, который внимательно прислушивался к разговору, и сказал:       – Вот что, Антон Андреевич, ступайте-ка Вы в судебный архив и найдите дело этого Бобыля – он был осужден, значит, в деле должна быть пометка о том, в какой именно каторжной тюрьме он отбывает наказание.       – Думаете, что сам Бобыль и вернулся? – доктор Милц с интересом взглянул на Штольмана.       – Кто его знает, – пожал плечами Яков Платонович, – надо проверить.       – Если удастся найти в архиве судебное решение, то я должен отправить запрос в тюрьму и уточнить где находится Бобыль, точнее, осужденный Филимон Бобылев? – спросил Антон Андреевич.       – Да, кроме того, пусть Ульяшин сегодня же соберет всех околоточных, – кивнул Штольман, – и велит им поговорить со своими осведомителями среди нищих – не появился ли в городе кто подозрительный.       – Среди этой публики все время появляется кто-то подозрительный, – проворчал Коробейников.       – Если найдете судебное дело – там должен быть фотоснимок, – согласно кивнул Яков Платонович, – Бобыль, конечно, постарел, но едва ли изменился до неузнаваемости, – и задумчиво добавил, – если это он...       Дверь кабинета распахнулась.       – Яков Платонович, вам посыльный записку принес, – старательно скрывая улыбку, сообщил дежурный и протянул начальнику сыскного отдела свернутый конвертом листок.       – Спасибо, – кивнул Штольман – он сразу узнал крупный ученический почерк Анны Викторовны, которым была написана его фамилия, и быстро развернул записку. "Яков Платонович, я пошла к родителям и надеюсь провести там весь день. Анна Штольман", – быстро прочитал он, не замечая, как его губы, вопреки воле, расплываются в улыбке. Антон Андреевич с Александром Францевичем понимающе переглянулись, терпеливо ожидая, пока Яков Платонович вернется из грез в реальность. Однако пауза затягивалась и доктору Милцу пришлось деликатно кашлянуть, чтобы привлечь внимание начальника сыскного отдела к неотложным делам.       – Да, – спохватился Штольман, быстро свернул записку и положил ее в карман сюртука, – Антон Андреевич, ступайте в архив.       – Слушаюсь, – кивнул Коробейников, поднимаясь.       – Яков Платонович, если я Вам не нужен, я пойду? – спросил доктор.       – Александр Францевич, а Вы не участвовали в том старом деле? – уточнил Штольман.       – Нет, Яков Платонович, я тогда еще не сотрудничал с полицией, – покачал головой доктор, – а мой предшественник, который работал в то время, к сожалению, уже умер.       Доктор немного подумал и уточнил:       – А Вы все-таки считаете, что оба дела каким-то образом связаны?       – Возможно, – пожал плечами Яков Платонович, – согласитесь, Александр Францевич, не так уж часто преступники забираются в дом и убивают хозяев.       – Действительно, нечасто, – согласился доктор, – однако, справедливости ради, в том давнем деле погиб воришка, а не хозяин.       – Это правда, – кивнул Штольман и добавил: – спасибо вам, Александр Францевич, и не смею задерживать.       – Обращайтесь, Яков Платонович, всегда рад помочь.       Оставшись в кабинете один, Штольман раскрыл картонную папку с делом об убийстве в Слободке и сразу же обнаружил толстую пачку фотоснимков с места преступления, которые уже успел напечатать его расторопный помощник. Что-то во всем этом беспорядке на месте происшествия показалось ему странным еще в доме. Сейчас, внимательно рассматривая снимки, он убедился в том что убийца искал в доме что-то конкретное: два больших старых сундука стояли посреди комнаты с раскрытыми крышками, вещи из них валялись рядом – в числе прочего, там был почти новый полушубок, почти новые хромовые сапоги, волчья шапка-треух и меховые рукавицы – обычный вор ни за что бы не оставил такое "сокровище". Кроме того, не был украден и плотницкий инструмент из мастерской – весьма, к слову сказать, не дешевый. Да и вообще, до сих пор было неясно, что именно вор взял из дома. Яков Платонович вынул из ящика своего стола револьвер – конечно не такой новый и красивый, как его "бульдог", который при аресте забрал у него господин Уваков, да так и позабыл вернуть, но обладающий не меньшей убойной силой – взял свой саквояж и трость и отправился в Слободку.       Едва Анна Викторовна вошла в калитку небольшого сада перед домом родителей, как на нее лавиной обрушились знакомые и любимые с детства запахи и звуки. Старые липы уже собирались вот-вот зацвести, а стайка воробьев, встретившая ее громким чириканьем, показалась ей родной. Женщина тихонько открыла входную дверь и шагнула в полутемную прихожую.       – Кто там? – спросила Мария Тимофеевна, выглядывая из гостиной – она услышала звук открывающейся двери, и увидев Анну, бросилась ей навстречу: – Аннушка! Вот радость-то! Витя! Витя! Посмотри кто пришел!       – Господи, Маша, что случилось? – Виктор Иванович недовольно распахнул дверь кабинета и изумленно замер на пороге: – Аня!       Мария Тимофеевна немедленно бросилась на кухню:       – Прасковья! Ставь чайник! Аннушка пришла!       Очевидно, разбуженный шумом и гамом в прихожей из своей комнаты выглянул Петр Иванович.       – Аннет! – радостно произнес он и поспешил к племяннице.       Спустя всего лишь час, сидящая за столом в гостиной в окружении родных Анна Викторовна отчетливо поняла, что больше не сможет проглотить ни капельки чая и ни крошки пирога. Она отодвинула чашку и вздохнула:       – Больше не могу...       Она уже успела раз десять ответить матери, что у них с Яковом Платоновичем все хорошо, подробно рассказать, что они ели вчера и сегодня утром; сообщить отцу и дяде, что Яков Платонович на службе и занимается расследованием убийства в Слободке. При упоминании об этом Виктор Иванович задумчиво кивнул – он уже слышал о произошедшем, но ничего говорить не стал. Зато Петр Иванович сейчас же спросил:       – Виктор, правильно ли я понял из утреннего эпоса господина Ребушинского, что убийство снова произошло в том доме, хозяина которого ты защищал лет двенадцать назад? Бобылев, кажется, его фамилия. До сих пор помню эти жуткие подробности...       – Ты защищал убийцу в том старом деле? – удивилась Анна. – А Яков мне ничего не сказал.       – Возможно, просто не знал, – пожал плечами Миронов-старший.       – Защищал-защищал, – подтвердил Петр Иванович. – Только тот молчал, как рыба – так ничего и не объяснил.       – Это правда, – неохотно согласился Виктор и поднялся из-за стола: – Прости, Аннушка, очень рад тебя видеть, но должен идти – работа.       – Аня, пойди в сад, пройдись – уж очень ты бледная, – озабоченно произнесла Мария Тимофеевна и недовольно добавила: – Ты должна нанять служанку, у тебя совершенно измученный вид!       – Мама, со мной все в порядке, я прекрасно со всем справляюсь – не переживай, пожалуйста, – в одиннадцатый раз произнесла женщина и покачала головой.       Мария Тимофеевна ушла на кухню что-то недовольно бурча себе под нос, а Анна с облегчением вздохнула. Оставшись в гостиной наедине с племянницей Миронов-младший спросил:       – Ну, а как ваша семейная жизнь на самом деле?       – Дядя! – возмущенно воскликнула Анна и взглянула на дядюшку огромными синими глазами.       – Да, ладно-ладно, можешь ничего не отвечать, – улыбнулся Петр Иванович и серьезно добавил: – По глазам вижу, что счастлива... Очень рад и за тебя, и за Якова.       Анна вздохнула, чувствуя, как ее щеки заливает румянец. Они немного помолчали.       – Дядя, – вкрадчиво произнесла Анна, – мне нужно кое-что с тобой обсудить...       – Да? – нахмурился Петр Иванович. – Тогда, может быть, воспользуемся советом Марии Тимофеевны и пройдемся, как в старые добрые времена?       – С удовольствием, – кивнула женщина, поднимаясь из-за стола.       Яков Платонович спрыгнул с пролетки, наказал натянувшему поводья кучеру, глядеть в оба, и направился к калитке, на которой висел большой амбарный замок, к сожалению другого – поновее и поменьше – в распоряжении Антона Андреевича накануне не оказалось. Он порылся в саквояже, извлек из него длинный кованый ключ, и отпер замок. Калитка с легким скрипом открылась, пропуская начальника сыскного отдела на место преступления. Поднявшись на крыльцо, Штольман с удовлетворением отметил, что восковая печать на бечевке с маленьким оттиском двуглавого орла не тронута. Он сломал печать, снял бечевку и, погремев извлеченной из саквояжа связкой ключей, обнаруженных в доме при обыске, нашел нужный и отпер дверь. Как только он шагнул в большие светлые сени, в горнице, как ему показалось, с печальным дребезжанием бухнуло окно. Яков выхватил из кармана револьвер и распахнул низенькую дверь в избу. Однако, то ли окошко в горнице накануне забыли закрыть на щеколду, то ли в доме и впрямь кто-то был, однако теперь обе большие комнаты просторной избы-пятистенка были пусты. Яков подбежал к распахнутому настежь окну, но ничего и никого не увидел. Окно выходило в старый запущенный сад, огороженный высоким ивовым плетнем, за которым начинался лес. Полицейский мысленно похвалил себя за то, что прихватил с собой все, что было необходимо, чтобы снять отпечатки пальцев, еще раз внимательно осмотрел дом, никого не обнаружил и убрал револьвер. После этого спокойно вернулся к распахнутому настежь окну и принялся за работу.       После нескольких минут кропотливого труда, Штольман был вынужден признать, что отпечатков на щеколде нет, хотя они и должны были там быть – трудно себе представить, что хозяин дома никогда к ней ни прикасался или стер их за собой. Тогда он снова осмотрел дом – все, как ему показалось выглядело так же, как и накануне – ничего не говорило о том, что в доме после полицейских побывал кто-то еще. Пожалуй, единственное на что он обратил внимание, это два толстых домотканых половика, которые как будто были немного сдвинуты в сторону – он мог поклясться, что накануне они лежали как-то иначе. Штольман осторожно их скатал. Под ними обнаружился люк, закрывающий вход в подпол. Сделан он был на совесть, так что никому из полицейских, да и самому начальнику сыскного отдела, в голову не пришло, что под половиками может что-то скрываться.       Яков поискал и принес с кухни короткий огарок свечи в плошке и большой нож, которым с трудом и не с первого раза подцепил тщательно подогнанные половицы. На удивление легко и бесшумно откинув крышку, закрывающую вход в подпол, Яков Платонович чиркнул спичкой и зажег свечу. Встав на колени, он посветил вниз – погреб был глубокий и оттуда неприятно, хотя и несильно, тянуло плесенью, вниз вела крутая лестница. Штольман вздохнул и начал осторожно спускаться, освещая себе путь потрескивающей неяркой свечкой. Несмотря на опасения, лестница, как и все в этом доме, оказалась крепкой и удобной. Яков Платонович легко спрыгнул с последней ступеньки на дощатый пол и с изумлением огляделся – то место, где он находился, едва ли можно было назвать погребом, скорее, это была еще одна комната: чистая – гладкий деревянный пол был подметен; с дощатыми стенами, высотой в полтора человеческих роста и совершенно пустая. Сырости почти не ощущалось, только едва заметный запах плесени, да белый налет кое-где на гладких досках говорил о том, что помещение находится под землей. Штольман прошелся вдоль стен, освещая их свечой, которая, надо заметить, быстро таяла, постучал по доскам, надеясь обнаружить пустоты, но тоже ничего не нашел. С досадой взглянув на свечу, он вздохнул и начал подниматься по лестнице.       Яков осторожно закрыл крышку люка, снова подивившись тому, как хорошо она сделана, застелил ее половиками и, убедившись в том, что вход в подпол совершенно незаметен, стряхнул с одежды пыль и вышел из дома – в том, что это подземное убежище сделано в доме при его строительстве он не сомневался – но зачем? И знал ли о нем последний хозяин дома, тот, что лежал сейчас в мертвецкой, ожидая его разрешения на захоронение. Поскольку родственников у него не было, похоронами по закону должна была заняться городская управа, а по жизни – два откомандированных им городовых должны будут выкопать могилу где-нибудь в дальней части городского кладбища, да и закопать убиенного в простом дешевом гробу, купленном на деньги полицмейстера Николая Васильевича Трегубова, которые ему возможно когда-нибудь возместит городская управа. Яков вздохнул.       Он тщательно проверил все окна, опечатал входную дверь восковой печатью и обошел дом снаружи. Сыщик внимательно осмотрел завалинку и траву под тем окном, что оказалось открыто, когда он пришел; но как ни старался, никаких следов ему обнаружить не удалось. Штольман усмехнулся, вспомнив, как пошутил сегодня про "нечистую силу", что приходит в этот дом и, как выяснилось, еще и не оставляет следов – может и впрямь чей-то неупокоенный дух? Он закрыл калитку на все тот же амбарный замок и пошел к пролетке. И кучер на козлах, и толстоногая полицейская лошадка дремали, разомлев на жарком послеобеденном июньском солнышке.       – Слава Богу, Яков Платонович, – встрепенулся возница, протирая глаза, и оглянулся на Штольмана: – Я уж хотел идти Вас искать.       – Да, я вижу, – усмехнулся Яков и, поудобнее устраиваясь на мягком, хоть и изрядно потрепанном сидении, добавил: – Давай на Царицынскую – надо поговорить с адвокатом Мироновым.       – Конечно надо – как не надо? – усмехаясь в бороду пробормотал кучер и щелкнул вожжами, поторапливая лошадь.       Анна Викторовна под руку с Петром Ивановичем медленно брели по дорожке под старыми липами. Хотя до цветения еще было далеко, легкий медовый аромат в такой жаркий день, как сегодня, уже отчетливо ощущался в воздухе.       – Дядя, а помнишь, как ты учил меня ездить на велосипеде? – неожиданно спросила Анна и улыбнулась.       – Ну еще бы? Конечно, помню, – кивнул Петр Иванович и посмотрел на племянницу: – С тех пор и двух лет не прошло, а ты из девчонки в бриджах и соломенной шляпке превратилась в замужнюю даму...       – Да ладно тебе! – рассмеялась Анна.       – Да, – вдруг вспомнил Миронов-младший, – ты же хотела что-то обсудить?       – Хотела, – кивнула Анна, сразу став серьезной и продолжила: – Вчера вечером в парке я видела дух девушки, почти девочки, лет шестнадцати; я пошла за ним, а он завел меня, Бог знает в какие буераки, и исчез, представляешь?       Женщина помолчала, глядя себе под ноги. Петр Иванович ее не торопил, терпеливо ожидая продолжения.       – А сегодня утром я видела этот дух на базаре, – сообщила она, – но я за ним не пошла – у меня корзина была тяжелая, да и что толку ходить? Она меня даже не замечает.       – Так что ты хочешь? Поговорить с ней? – уточнил Петр Иванович.       – Во - первых, я хочу понять – почему дух этой девушки путешествует по всему городу, а не привязан к дому или к месту своей гибели? – сказала Анна, останавливаясь в тени деревьев – выходить на открытую лужайку не хотелось – солнце припекало от души.       – Такое возможно, если девушка перед смертью покинула дом и почему-то не могла туда вернуться, а другого столь же важного для нее места, видимо, не было, вот она и мотается везде, где бывала при жизни, – объяснил Петр Иванович и спросил: – А во-вторых?       – Во-вторых, я хочу знать, как мне сделать так, чтобы она меня услышала?       – Как я понимаю, ее имени ты не знаешь? – уточнил Миронов.       – Нет, откуда? – пожала плечами Анна.       – Ну, если дух разгуливает по Затонску, то можно предположить, что его с этим городом многое связывает; а раз ты его видишь, то смерть девушки определенно не была естественной, – вкрадчиво произнес Петр Иванович, – следовательно, твой муж – начальник сыскного отдела должен что-нибудь знать об этом, ты его спрашивала?       – Нет, – мотнула головой Анна, – но я точно знаю, что нет никакого расследования по поводу смерти или исчезновения молодой девушки.       – Аннет, поговори с Яковом – возможно, ты знаешь не все, – настойчиво посоветовал Петр Иванович, – тем более, что он почти полгода был в отпуске.       – И что я ему скажу? – развела руками Анна, – я даже имя ее спросить не могу, она же со мной не говорит – ведь не можем мы с Яковом Платоновичем бегать по городу за духом? Да и какой в этом толк?       – Ты должна сказать ей: "Замри и слушай меня!" – тогда она тебя услышит, – неохотно сообщил дядя и добавил: – Аннушка, умоляю тебя, не ходи за ней одна, мы ведь не знаем, кто это и чего хочет; расскажи все Якову, уверен, он придумает, что делать... Кстати, вот и он!       Анна Викторовна обернулась и с изумлением обнаружила, что дядя прав и от калитки к ним быстро приближается Яков Платонович со своим бессменным саквояжем и тростью в руках. Анна бросилась навстречу и уже через мгновение обеими руками обняла мужа за шею и замерла, прижавшись к его гладко выбритой щеке.       – Соскучились, Анна Викторовна, – щекоча ее порозовевшее ушко прошептал Яков.       Уже ощущая, как ее щеки заливаются румянцем, она почувствовала, что он улыбается. Позволив себе провести еще несколько мгновений в его объятиях, она осторожно отстранилась и посмотрела в его удивительные глаза, которые в этот миг были изумрудно зелеными:       – Ты получил мою записку?       – Да, – продолжая улыбаться, кивнул Яков, – и решил совместить приятное с полезным – мне нужно поговорить с Виктором Ивановичем. Он дома?       – Дома, – кивком подтвердила Анна и спросила: – Хочешь спросить его о том старом деле, которое он вел?       – Да, нужно кое-что уточнить, – подтвердил Яков, повернулся к подошедшему Миронову-младшему и протянул ему руку: – Петр Иванович, рад видеть.       – Взаимно, Яков Платонович, взаимно, – кивнул Петр Иванович, пожимая руку, потом посмотрел на Анну: – Ну, не буду вам мешать.       Он слегка дотронулся до котелка, получил в ответ легкий, нарочито церемониальный поклон Якова, подмигнул Анне и погрозил ей пальцем, дождался ее едва заметного кивка, после чего, насвистывая легкий французский мотивчик, направился к калитке, решив, что сейчас самое время поболтать с приятелями и выпить рюмочку – другую коньяку.       Анна взяла мужа под руку, и они не торопясь двинулись к дому, наслаждаясь теплым ветерком, запахом зацветающих лип и близостью друг к другу.       Мария Тимофеевна, которая недовольно наблюдала в окно за прогулкой дочери с дядюшкой, с изумлением обнаружила, что к ним присоединился Яков Платонович. Она всплеснула руками, быстро подошла к закрытому кабинету и громко постучала в дверь:       – Витенька! Витя!       Дверь открылась довольно быстро. Представший на пороге кабинета Миронов-старший был определенно недоволен.       – Маша, ну я же работаю, – произнес он укоризненно, но видя, что супруга не на шутку взволнована, спросил: – Что на этот раз?       – На этот раз к нам пришел зять, – сообщила ему Мария Тимофеевна, – ты должен выйти и хотя бы поздороваться.       – Яков? – удивился Виктор Иванович.       – Можно подумать, что у нас три зятя! – ехидно произнесла Мария Тимофеевна и выглянула в прихожую: – Кажется, они решили еще пройтись.       Однако она ошиблась, входная дверь с легким скрипом отворилась, пропуская в полутемную прихожую улыбающихся Штольманов. Виктор Иванович сейчас же шагнул им навстречу:       – Яков Платонович, рад видеть!       – Здравствуйте, Виктор Иванович, а я вот – к вам... Знал, что Анна здесь и решил зайти, – улыбнулся Яков и добавил: – хотел с Вами поговорить... по делу.       – По делу? – нахмурился Миронов. – Тогда, извольте пройти в кабинет... Машенька, распорядись подать нам чаю, пожалуйста.       – Я скоро, – шепнул Яков жене и последовал за тестем. Анна вздохнула и пошла на кухню, куда только что отправилась Мария Тимофеевна, чтобы лично проследить за тем, как Прасковья собирает на поднос чайник, чашки и сахарницу.       – Так по какому делу ты хотел поговорить? – уточнил Миронов, доставая из шкафа тонконогие стопки и графинчик с наливкой.       – По делу Филимона Бобылева, – ответил Штольман. – Вы, наверное, уже знаете об убийстве в его доме?       – Ну еще бы! – махнул рукой Виктор Иванович. – Господин Ребушинский своевременно "оповестил общественность"! Так значит, убийство действительно произошло в том доме?       – Да, – кивнул Яков, – только теперь убит хозяин – дом был продан с торгов всего полгода назад. Столько лет пустовал и вот – пожалуйста.       Раздался стук. Виктор Иванович проворно встал из-за стола и распахнул дверь кабинета, пропуская Прасковью с подносом. Мужчины завороженно следили за тем, как она расставляет на столе белые фарфоровые чашки с тонкой золотой каемкой на ободке, большой пузатый чайник с сидящим на нем стеганным петухом – чтобы не остывал, и такую же, как и чашки белую фарфоровую сахарницу. Закончив, Прасковья степенно поклонилась, выплыла из кабинета и плотно прикрыла за собой дверь.       Мужчины переглянулись, Виктор Иванович налил в рюмки наливки.       – Для аппетита, – сказал он.       Штольман усмехнулся, но отказываться не стал, тем более, что уже знал, как хороша у Мироновых рябиновая наливка, собственноручно приготовленная незаменимой Прасковьей.       – Ну, так что, Виктор Иванович, расскажете? – уточнил Яков и поставил на стол пустую рюмку.       – Да было бы что, – махнул рукой Миронов.       Он налил себе и зятю дымящегося ароматного чаю с мятой, как по запаху догадался Штольман, поудобнее устроился на своем французском стуле с подлокотниками и пояснил:       – Этот Бобылев, будь он неладен, мне и двух слов не сказал: когда мы с ним в первый раз встретились он уже во все признался, так что изменить что - либо я все равно не мог, да он и не хотел ничего менять – спросил только, что будет с его домом: ни родственников, ни друзей у него не было, завещать было некому. Я объяснил, что дом перейдет в казенную собственность, то есть городская управа выставит его на торги, продаст, а деньги пойдут в казну. Он все выслушал, кивнул и больше не сказал мне ни слова...       – То есть, зачем он изрубил топором нищего, которого мог запросто вышвырнуть из дома, он не объяснил?       – Да в том-то и дело! Этого нищего все знали – он был маленького роста, тощий и болезненный – кое-кто из соседей его подкармливал из жалости, но Бобылев был человек нелюдимый, почему этот нищий залез именно к нему? – Не знаю, – пожал плечами Виктор Иванович и, помолчав, продолжил: – Вечером заглянул к Бобылеву сосед, а тот сидит над трупом с окровавленным топором и молчит – вроде как, не в себе... Но доктор, что проводил экспертизу, признал его вменяемым...       – А дом у него откуда? Купил?       – Нет, дом он построил сам, – возразил Миронов-старший и пояснил: – насколько я помню, он приехал в Затонск лет за десять до всех этих событий, пришел в управу, выкупил участок земли на самом отшибе и получил разрешение на строительство – я тогда сам ходил в управу – там еще служил секретарь, который этим занимался. Построил дом, разбил огород; говорят, любил охоту... Ружье у него было хорошее.       – Было ружье, а он топором орудовал? – удивился Штольман и уточнил: – А откуда у него деньги на землю и на дом?       – Не знаю, – пожал плечами Виктор Иванович и уточнил: – А вы его паспорт видели?       – У него был паспорт? – Был, – подтвердил адвокат, – как сейчас помню: "Филимон Бобылев, сын Кондрата Бобылева, из мещан". Вы посмотрите, паспорт должен быть в судебном деле в архиве.       – "Из мещан", – повторил Яков, – а он не так прост – этот Филимон... Коробейников пошел в архив, надеюсь, сообразит записать сведения из паспорта.       – Яков Платонович, ты думаешь, что это сам Бобыль вернулся и убил нового хозяина дома? – удивился Миронов. – Но зачем?       – Пока не знаю, Виктор Иванович, – развел руками Яков и добавил: – Честно говоря, пока кроме дома, где произошли оба убийства, эти преступления ничего не связывает.       – Ладно, Яков Платонович, если еще что интересное вспомню – обязательно расскажу. Виктор Иванович вновь наполнил рюмки...       Анна, положив голову на спинку плетеного кресла, сидела на веранде, с удовольствием подставив лицо теплому ласковому ветерку, приносившему из сада ароматы душистых левкоев и грозящих вот-вот распуститься лип, и лениво прислушивалась к тому, что говорит ей Мария Тимофеевна.       ... – Аня, я все-таки не понимаю, почему ты должна сама стоять у плиты? Сейчас еще не очень жарко, а что будет в июле и в августе? Представляешь, какой будет жар возле печи?       – Мама, ну сколько можно? – Анна недовольно открыла глаза. – Мне не сложно готовить и убирать, тем более, что с уборкой мне помогает дочка нашего дворника... В крайнем случае, иногда можно поужинать и в ресторации.       Мария Тимофеевна обиженно покачала головой, но не произнесла ни слова. Анна, зная свою мать, отлично понимала, что это лишь временное отступление, и атака будет рано или поздно продолжена. Но сейчас наступило долгожданное затишье, которое позволило, Анне Викторовне с улыбкой понаблюдать за становящейся год от года все более многочисленной стайкой воробьев, которая с громким чириканьем купалась в пыли перед самой верандой.       – Прасковья говорит – к дождю, – после долгого молчания произнесла Анна.       – Что – к дождю? – не поняла Мария Тимофеевна и посмотрела на безоблачное голубое небо.       – Воробьи в пыли купаются – к дождю, – объяснила Анна и улыбнулась.       – Как, к дождю? – всполошилась матушка и резво поднялась из кресла: – Пойду распоряжусь, чтобы Прасковья накрывала к ужину... А то, оставайтесь у нас ночевать, чего вам под дождем-то разгуливать?       – Мама, возможно Якову Платоновичу еще нужно вернуться на службу, – возразила Анна и добавила: – Да и нет пока никакого дождя.       – Вот пусть и возвращается на свою службу, – пожала плечами женщина, – а ты оставайся.       – Мама, ну что ты такое говоришь? – устало произнесла Анна Викторовна и снова прикрыла глаза.       Разговор Якова с тестем продолжался около часа, когда он, наконец, закончился, и мужчины, чрезвычайно довольные друг другом, со слегка блестящими от наливки глазами, вышли из кабинета, стол в гостиной уже был накрыт к ужину. Штольманам ничего не оставалось, как принять приглашение родителей и отужинать, чем Бог послал – а послал он в этот вечер немало – уж Прасковья расстаралась для своей любимицы.       Было около восьми часов, и красное закатное солнце уже наполовину скрылось за верхушками деревьев, когда Штольманам все-таки удалось отбиться от настойчивого приглашения остаться на ночь и выйти за ворота усадьбы.       Несмотря на приметы, дождем на улице и не пахло, и Яков Платонович с Анной Викторовной взявшись за руки молча брели по пыльным, разогретым за день улицам.       – Ничего, что ты на службу не вернулся? – вдруг уточнила Анна Викторовна, останавливаясь.       – Ничего, – улыбнулся Яков и потянул ее за руку идти дальше, – я же на нашей полицейской пролетке приехал, так что, все знали, где меня искать – если бы что-то случилось, мне бы сообщили.       – Понятно, – кивнула Анна и спросила: – А что тебе папа рассказал?       – Да, почти ничего, – махнул рукой Яков. – Подзащитный не пожелал делиться с ним обстоятельствами дела.       – Я знаю – дядя говорил что-то такое, – кивнула Анна и уточнила: – А как дело продвигается?       – Медленно, – недовольно ответил Яков, – еще раз осмотрел место преступления, нашел подвал – да, еще какой! Представляешь, в полтора моих роста глубиной, с дощатым полом и такими же стенами – сухой и чистенький... Я вот думаю, а новый хозяин дома – наш убиенный – о нем знал?       – Как это? – удивилась Анна.       – Ты понимаешь, вход так хорошо устроен, что его совершенно не видно, да он еще и половиками был прикрыт – мы в прошлый раз не нашли, – рассказал Яков и задумчиво добавил: – И зачем ему был нужен такой подпол?       – Кому? Убитому?       – Тому, кто его построил – Филимону Бобылеву "из мещан"...       – Хранить соленья на зиму, – пожала плечами Анна и добавила: – По - моему, всякий уважающий себя дом должен иметь подпол.       – Чересчур хорош для солений, – засомневался Яков, – к тому же там нет ни одной бочки.       – Ну, тогда не знаю, – развела руками Анна и резко остановившись спросила: – А можно мне на него посмотреть?       – На кого? – не понял Штольман.       – На подпол, Яков Платонович, – рассмеялась Анна и потянула мужа за руку.       – Ну, если хочешь... – неуверенно произнес Яков и подозрительно посмотрел на жену и строго добавил: – Но только в моем присутствии.       – Ну, разумеется, – обрадовалась Анна и как всегда неожиданно прильнула к его губам и сразу же отпрянула, не давая опомниться. Яков почувствовал, что ему не хватает воздуха – он и раньше-то не знал, как реагировать на такие порывы барышни Мироновой, а теперь и подавно – ведь не мог же он в людном месте посреди города сгрести ее в охапку и целовать до тех пор, пока она не начнет задыхаться? А она смотрела на него озорными васильковыми глазами, словно именно этого и ждала. Он несколько раз глубоко вздохнул, стараясь успокоиться: "Ну, ничего, Анна Викторовна, мы с вами еще поквитаемся – дайте только до дома добраться!" Потом ловко поймал за руку, попытавшуюся было увернуться, Анну и почти потащил ее к дому...       ... Поздним вечером, когда часы в гостиной пробили полночь, обессиленная, но притихшая и умиротворенная Анна Викторовна, задремавшая в объятиях мужа, из которых он, похоже, и не собирался ее выпускать, лениво открыла глаза. Почти догоревшая свеча на столе вдруг затрепетала под порывом влетевшего в открытое окно ветерка и погасла. Анна тихонько приподняла голову – ей почудилось, что этот ветер принес волну колючего холода, того что всегда сопровождает появление духа. Однако в спальне никого не было, а нотки холода, как ей показалось, долетали из окна. Женщина вздохнула, но все-таки осторожно выбралась из объятий мужа, на цыпочках, стараясь его не разбудить, подошла к окну и выглянула на улицу. Если бы не колючий холод, она, возможно, и не разглядела бы медленно проплывающий под окном дух девушки.       – Замри и слушай меня, – прошептала Анна, вспомнив наставления дядюшки Петра Ивановича.       Девушка замерла и медленно повернулась к ней лицом. Анна Викторовна не ошиблась – ей действительно было не больше шестнадцати.       – Как тебя зовут? – быстро спросила Анна Викторовна.       По лицу девушки пробежала улыбка, и она нараспев, как когда-то в детстве рассказывала сказки Прасковья произнесла:       – Батюшка зовет Машенькой, мачеха – Машкой, братец – Манечкой, а сестрица сводная – Манькой...       – А батюшку, батюшку твоего как зовут? – снова зашептала Анна Викторовна.       – А батюшку зовут Алексеем Ивановичем Брюховым.       – Мария Алексеевна Брюхова, – едва слышно прошептала Анна и спросила: – Что с тобой случилось, Мария Алексеевна?       – Убили... – услышала Анна Викторовна, видя как дух, закрыв лицо руками, медленно растворяется в темноте.       Анна Викторовна вздохнула и поежилась, обнимая себя руками. Потом, осторожно ступая в темноте, прошла в гостиную, взяла лист бумаги и карандаш, вышла на кухню, осторожно включила свет и написала: "Мария Алексеевна Брюхова, Алексей Иванович Брюхов". Оставила листок на столе, выключила свет, быстро прошлепала в спальню и нырнула под одеяло, прижимаясь к мужу, который, не просыпаясь, улыбнулся и крепко обнял ее, привлекая к себе.