Два дела Анны Штольман

      Анна Викторовна проснулась рано. Семейство воробьев, которое, похоже, устроило гнездо прямо за каменным наличником окна их спальни, пробуждалось с рассветом; и желторотые птенцы немедленно оповещали родителей о том, что неплохо бы позавтракать. Пока воробьи – родители занимались поиском съестного, желторотики непрерывно подавали звонкими голосами сигналы бедствия. Несмотря на то, что шумные соседи каждое утро будили Анну Викторовну едва небо на востоке начинало приобретать предрассветный золотисто-голубой цвет, она категорически запретила дворнику разорять гнездо и прогонять беспокойных жильцов – ей было приятно просыпаться под знакомые и привычные с детства звуки – сколько она себя помнила, в их саду всегда жила большая и шумная стая воробьев.       Убедившись, что Яков Платонович спокойно спит, она улыбнулась, поплотнее укрылась одеялом – из окна тянуло прохладой, и блаженно закрыла глаза.       Накануне вечером она заснула так и не дождавшись мужа, который засиделся в гостиной, вновь и вновь перелистывая документы то одного, то другого дела, хотя и собиралась еще раз завести разговор о том, что она вполне способна сама быть осмотрительной и ему совершенно не о чем беспокоится и без участия Петра Ивановича, а уж тем более Марии Тимофеевны. Она была не совсем уверена, не приснилось ли ей то, что было дальше, когда Яков все-таки пришел, но судя по всему, не все, из того что она помнила, было сном... Анна Викторовна улыбнулась, пряча под одеялом свои порозовевшие щеки. Вставать не хотелось, даже шевелиться не хотелось – хотелось оставаться легким облачком, сотканным из ночного тумана, и медленно плыть по бескрайнему синему небу, повинуясь лишь легкому дуновению ветра... Удивительное дело, но у нее пропало всякое желание спорить с Яковом Платоновичем и что-то ему доказывать. Напротив, она вдруг подумала, что,пожалуй, даже рада возможности провести несколько дней в своем старом доме в обществе родителей и любимого дядюшки – все-таки Яков Платонович мог быть очень убедителен. К тому же, чего греха таить, его методы убеждения ей определенно нравились.       Анна Викторовна позволила себе еще немного понежиться, однако "комодные" часы безжалостно отсчитали шесть раз и, если она собиралась накормить мужа завтраком, ей нужно было подниматься. Она вздохнула и неожиданно легко встала с постели, с удовольствием потянулась и, накинув на себя пеньюар, босиком поспешила в ванную комнату. Когда Яков Платонович спустя час появился на кухне, Анна Викторовна в легком летнем платье уже съела пару блинчиков и допивала большую чашку чая.       Ровно в восемь часов утра Анна Викторовна в сопровождении Якова Платоновича входила в полицейское управление города Затонска. Штольман все-таки решил сначала заехать на службу, чтобы узнать последние новости и отдать необходимые распоряжения, и не тревожить Марию Тимофеевну столь ранним и неожиданным визитом. Антон Андреевич привычно вскочил с места, приветствуя обоих. Он решил для себя, что больше не будет удивляться разительной перемене, произошедшей с его начальником после женитьбы, ведь еще совсем недавно тот и слышать не хотел об участии барышни Мироновой в расследованиях и прямо запрещал ему привлекать ее к следствию. И вот поди ж ты, сначала она принимала самое непосредственное и активное участие в деле о "черном всаднике", а вот теперь в деле об убийстве Капустина Штольман сам представил ее в качестве эксперта. Но долго размышлять о метаморфозах, происходящих с мужчинами после женитьбы, Коробейникову не пришлось, потому что Яков Платонович потребовал доложить о новостях. Собственно говоря, докладывать Антону Андреевичу было нечего – в деле со вчерашнего вечера ничего не изменилось, тем более, что само Дело в серой картонной папке Штольман унес с собой. Коробейников честно сообщил об этом начальнику и со вздохом стал ждать нагоняя, однако Яков Платонович только кивнул, видимо, посчитав бессмысленным спорить с очевидным. В свою очередь он сообщил, что абсолютно уверен, что убийца еще вернется в тот проклятый дом, где уже произошло два убийства и потому считает необходимым организовать в доме засаду. Вот только тем, откуда у него такая уверенность в том, что убийца вернется, он делиться не стал. Антон Андреевич задумчиво посмотрел на Анну Викторовну, которая как ни в чем не бывало тихонько пила горячий чай, придерживая подстаканник двумя руками, вздохнул и решил не спрашивать, посчитав, что Яков Платонович обязательно все сам расскажет, если, конечно, сочтет нужным. Ну, а если не сочтет... – то какой смысл спрашивать?       Приказав Коробейникову подобрать для засады городовых посообразительнее, Штольман отправился согласовывать этот вопрос к Николаю Васильевичу Трегубову, а Коробейников запустил руку в свою пышную шевелюру, размышляя о том, где ему найти столько сообразительных городовых, если засада должна быть круглосуточной, а находиться в ней должны одновременно не меньше трех человек и не дольше двенадцати часов за одно дежурство.       Николай Васильевич встретил предложение о засаде в штыки – отрывать городовых от дежурства по городу он считал совершенно недопустимым, так что Якову Платоновичу, хочешь-не хочешь, пришлось рассказать господину полицмейстеру о своем предположении, что в доме убиенного Капустина находится клад. Это известие повергло Николая Васильевича в трепет – он до сих пор не мог без содрогания вспомнить охватившую город "золотую лихорадку", возникшую вследствие появления карты, на которой был помечен клад атамана Кудеяра. Промокнув белоснежным платочком вспотевший лоб, взволнованный Николай Васильевич уточнил, заслуживает ли доверия источник этих сведений. Штольман ответил, что то, что источник заслуживает доверия не главное – главное, что именно спрятанный в доме клад, объясняет оба произошедших убийства. Услышав ответ, господин Трегубов окончательно расстроился и, скрепя сердце, дал свое разрешение на привлечение необходимого числа городовых к следственным мероприятиям.       Получив официальное разрешение начальства, Яков Платонович подтвердил свой приказ отправить первую группу городовых в дом убитого немедленно. Особенно он указал, что в дом они должны зайти незаметно, лучше через окно со стороны леса – так, чтобы соседи ничего не видели. Кроме того, городовым надлежало вести себя тихо – свечей не зажигать, печь не топить, по ограде не шарохаться – одним словом, должны быть незаметны, чтобы тот, кого они ожидают, ничего не заподозрил. Старшим он назначил Ульяшина, а сам обещал приехать и проверить засаду после того, как отвезет Анну Викторовну на Царицынскую. Коробейникова Штольман настоятельно попросил съездить в городскую управу и выяснить все что можно про Алексея Ивановича Брюхова и его дочь. После того как Яков Платонович с Анной Викторовной на извозчике укатили на Царицынскую, Антон Андреевич с Ульяшиным, уселись за стол чесать затылки, пытаясь составить расписание дежурств в Слободке так, чтобы выполнить поручение начальника наилучшим образом. Как только список городовых и расписание их пребывания в доме были закончены, Антон Андреевич, прихватив в качестве благодарности бутылочку коньяку, хранившуюся в сейфе в их со Штольманом кабинете как раз на такой случай, отправился в городскую управу побеседовать с секретарем, с которым познакомился во время расследования дела "черного всадника" и который являл собой кладезь ценных и порой таких необходимых полиции сведений.       Тем временем Ульяшин собрал первую смену полицейских и, усадив их в полицейскую пролетку, вместе с ними отправился в Слободку, решив, что поставленную начальством задачу объяснит им по дороге, тем более что дорога неблизкая. Поскольку войти в дом предстояло незаметно, решили проехать дальше, до первого поворота на лесной дороге, где остановившуюся пролетку не видно из крайних домов, а потом лесом вернуться обратно и, осторожно открыв окно, забраться в дом не тревожа печать на входной двери. Если все пройдет гладко, то все последующие смены должны были пользоваться этим же путём. Пролетке же предстояло, переждав некоторое время в лесу, вернуться назад в управление.       Яков Платонович легко выпрыгнул из остановившегося перед знакомой калиткой экипажа и помог выбраться Анне Викторовне. С Виктором Ивановичем Штольманы столкнулись на веранде – он вышел из дома, направляясь на встречу с одним из своих клиентов.       – Анна? Яков Платонович? Что-то случилось? – замерев от неожиданности спросил он.       – Здравствуйте, Виктор Иванович, – приподняв котелок улыбнулся Яков и добавил: – Мы с Анной Викторовной подумали, что вы с Марией Тимофеевной не станете возражать, если она погостит у вас несколько дней, а по вечерам после службы я обязуюсь забирать ее домой.       – Мы с Марией Тимофеевной не станем возражать хоть ты и не станешь забирать ее домой после службы каждый вечер, – ответил Виктор Иванович и внимательно посмотрел на зятя. – Мы даже не станем возражать, если и ты поживешь у нас несколько дней или недель – столько, сколько понадобится.       – Спасибо, Виктор Иванович, – очень серьезно ответил Штольман, но потом улыбнулся и покачал головой: – но, думаю, пока это лишнее.       – Ну, как знаешь, – кивнул Миронов-старший и, пожав зятю руку, поспешил дальше. Анна Викторовна, чмокнув отца в щеку, давно исчезла в доме, и судя по радостным возгласам Марии Тимофеевны нашла в ее лице полную поддержку и одобрение их с Яковом плана, хотя, конечно, в его тонкости Анна посвящать ее не собиралась.       Поздоровавшись с тещей Яков Платонович уточнил, где он может найти Петра Ивановича по делу не терпящему отлагательств. Мария Тимофеевна кивнула на дверь в его комнату, но выразила сомнения в том, что кому-либо удастся его разбудить раньше полудня. Яков Платонович вежливо улыбнулся и заметив, что все-таки попробует это сделать, подошел к указанной двери. Мария Тимофеевна пожав плечами, отправилась за дочерью, которая пошла на кухню поздороваться с Прасковьей. Штольман постучал в дверь набалдашником трости и подождал, однако ответа не последовало. Он постучал еще раз и громко позвал:       – Петр Иванович, поговорить бы...       – Яков Платонович? – раздался из-за двери удивленный голос Миронова-младшего. – Это ты?       – Я, Петр Иванович. Кто же еще? – усмехнулся Штольман.       – Господи, что стряслось-то? – взволновано спросил Петр Иванович и приоткрыл дверь.       – Пока ничего, но поговорить надо, – ответил Яков и улыбнулся увидев в приоткрытой двери взлохмаченную, встревоженную физиономию своего приятеля. Убедившись, что это не сон и перед дверью действительно стоит Штольман, Миронов кивнул:       – Ладно, подожди в гостиной, сейчас выйду...       Ждать Якову пришлось не меньше четверти часа. Все это время он слушал, как Анна играет в музыкальной гостиной на фортепьяно и раздумывал, что просто обязан приобрести для нее хотя бы пианино, раз уж для рояля в их квартире нет места. Мария Тимофеевна хлопотала вокруг дочери, старательно не обращая внимания на зятя - должно быть ей пока не удалось смириться с ее выбором, который она считала во всех отношениях неудачным, несмотря на то, что Витенька придерживался другого мнения. Наконец, в гостиной появился Миронов-младший, которому наконец удалось привести себя в порядок. Он пару минут послушал ученические гаммы в исполнении племянницы, которая долго не играла и теперь вспоминала свои музыкальные занятия, и присел рядом с зятем.       – Так что случилось-то? – снова спросил он и добавил: – Ведь не станешь же ты меня будить в такую рань, если все в порядке.       – Хочу попросить тебя присмотреть за Анной, – не стал тянуть время Штольман и начал объяснять: – Похоже, к ней приходит дух девушки... Насколько я понимаю, это значит, что ее нет в живых, а я не знаю ни о каких безвременно умерших в нашем городе девицах шестнадцати - семнадцати лет.       – Да, знаю, она мне говорила, – кивнул Петр Иванович. – Я, кстати, сразу посоветовал ей все рассказать тебе, думал, что ты-то должен знать, если, не дай Бог, ее убили. Рад, что Аннэт последовала моему совету...       – А еще ты научил ее, как с ей поговорить с этой девицей... – недовольно продолжил Яков.       – Сработало? – обрадовался Миронов и, глядя на изумленного зятя, добавил: – Понимаешь, я не был уверен, что точно помнил это заклинание...       – Отлично сработало, – прервал его восторги Яков Платонович, – так хорошо, что мне пришлось вчера тащить Анну с собой в управление.       – Зачем? – удивился Петр Иванович.       – Покойница сообщила ей свое имя, – усмехнулся Штольман. – Я не был уверен, что Анне Викторовне удастся удержаться и не вызвать ее дух где-нибудь в дальней части парка, куда она однажды уже ходила в полном одиночестве, ну если, конечно, не считать сам дух...       – Да, – согласился Миронов, – нехорошо...       – Да уж куда, как плохо, – поддакнул Яков. – Вот я и хочу попросить тебя присмотреть за Анной, пока я не выясню все об этой девушке.       – Ну, конечно, – сразу же согласился Петр Иванович, – можешь не сомневаться – глаз с нее не спущу.       – Я буду сам привозить ее каждое утро, а после службы буду за ней заезжать, но днем ты за нее головой отвечаешь! – сказал Яков и добавил: – Могу я рассчитывать на твое благоразумие?       – Вне всякого сомнения, – уверенно произнес Миронов-младший и на всякий случай уточнил: – А Аннэт в курсе, что мы тут замыслили?       – В курсе, – кивнул Штольман и усмехнулся: – Сначала я хотел попросить помощи у Марии Тимофеевны.       – Что? – изумленно переспросил Петр и зашептал, присвистывая от возмущения: – Да как тебе это в голову пришло?.. Это же... домострой, какой-то!       – Ну ведь не попросил же, – прервал его Штольман и поднялся: – Прости, мне нужно возвращаться на службу.       – Возвращайся, – кивнул Миронов, тоже встал и уверенно добавил: – будь спокоен, все будет в порядке...       Штольман посмотрел на Петра Ивановича и недоверчиво покачал головой, уж чего-чего, а ожидать спокойствия от этой парочки – Анна Викторовна и Петр Иванович –точно не приходилось, однако выбора не было. Он зашел в музыкальную гостиную, шепнул Анне, что вернется за ней, как только освободится, и еще раз напомнил об осторожности, после чего чмокнул притихшую жену в макушку и ушел.       Пока полицейская пролетка неторопливо катила к Слободке, Ульяшин растолковывал трем дюжим городовым поставленную перед ними задачу. После того как он заставил их несколько раз повторить, что они должны делать и чего, ни в коем случае, делать не должны, находясь в засаде – он вздохнул с облегчением, кажется они все поняли правильно. Все шло по плану: городовые во главе с Ульяшиным высадились из полицейской пролетки за ближайшим к дому Бобылева-Капустина поворотом и лесочком вернулись обратно, перелезли через пошатнувшийся забор и осторожно подошли к окну, размышляя, как бы его отворить с наименьшими потерями для самого окна. Ульяшин взялся за раму и осторожно потянул ее на себя, к его великому изумлению окно оказалось открыто, и только притворено, чтобы не вызывать подозрений. Он быстро шагнул в сторону и прижался спиной к бревенчатой стене, вынимая из кобуры револьвер. Надо отдать должное городовым, они все поняли мгновенно – один осторожно начал обходить дом слева, другой - справа, а третий остался с Ульяшиным и, прижавшись к стене по другую сторону от открытого окна, вопросительно на него посмотрел. Ульяшин кивнул и тихонько приоткрыл окно – в доме было тихо – тогда он убрал револьвер, осторожно подтянулся и влез на подоконник. Полицейский стоял рядом с револьвером в руках, готовый в любой момент выстрелить. Оказавшись в доме Ульяшин снова вытащил свой револьвер, подождал, когда его спутник окажется рядом, после чего они медленно двинулись дальше. Спустя несколько минут, убедившись, что в доме кроме них никого нет, полицейские вздохнули с облегчением. Ульяшин выглянул в окно и свистнул, призывая остальных членов команды присоединиться к ним в доме.       Спустя пару минут оба полицейских вслед за товарищами забрались в окно и теперь, стараясь потише греметь хромовыми сапогами и озираясь, топтались посреди горницы.       – Видать, опоздали, – хмуро проговорил один из полицейских.       – Разговорчики! "Опоздали"... – передразнил Ульяшин и спросил: – Все осмотрели?       – Вроде, все... – пожал плечами тот же полицейский. – Да тут разве разберешь что есть – чего нет? Все вон по всему полу валяется...       – Антон Андреевич сказал, что где-то здесь есть подвал, – задумчиво произнес Ульяшин, внимательно рассматривая пол.       – Кажись, нашел! – сообщил самый молодой из городовых, показывая на тщательно подогнанную крышку люка.       Ульяшин присвистнул и покачал головой. Нашедший вход в подвал подошел к люку и теперь оглядывался, раздумывая, чем бы его подцепить. Увидев, возле печи кочергу, он взял ее в руки и решительно направился к входу в подвал.       – Погоди, – остановил его самый пожилой из городовых, – а вдруг он там засел? Злодей-то...       – Верно, – прошептал Ульяшин и взял кочергу из рук товарища.       Полицейские быстро вытащили револьверы и отступив на несколько шагов, насколько позволяли размеры горницы, приготовились ко всяким неожиданностям. Ульяшин, убедившись, что городовые готовы к встрече неожиданного гостя, распахнул люк – ничего не произошло и из подвала не было слышно ни звука. Выждав некоторое время, Ульяшин чиркнул спичкой и поджег длинную щепку, которая валялась возле печки. Дождавшись, пока она разгорится, полицейский бросил ее в подпол. Щепка упала на деревянный пол и продолжала еще некоторое время гореть, позволяя полицейским увидеть все подземное помещение, пока с легким треском не погасла.       – Слава Богу, – с облегчением вздохнул самый старший из полицейских и вытер тыльной стороной ладони потный лоб.       – Ех, – разочаровано махнул рукой младший.       – Хватит охать, – прикрикнул Ульяшин. – Я там на кухне свечку видел – давайте ее сюда.       Вооружившись толстой свечой, похоже, оставшейся от посещения подпола Яковом Платоновичем и Анной Викторовной, Ульяшин осторожно спустился по лестнице.       – Ну, как там? – нетерпеливо спросил молодой полицейский, который служил в полиции меньше полугода.       – Нормально, – раздался из подпола глуховатый голос Ульяшина, а следом показался и он сам.       – Ну, что там? – не удержался старший.       – Да, пес его знает, – неуверенно пожал плечами Ульяшин, – все доски на полу разворочены.       – Так, может, они так и были, – задумчиво произнес третий полицейский, который все больше помалкивал.       – Хватит рассуждать – были - не были, – строго сказал Ульяшин и добавил: – то дело начальства... А наше дело злодея поймать, так что занимайте места поудобнее и ждите. А я Якова Платоновича с вами дождусь и поеду.       Секретарь городской управы встретил Коробейникова как родного. Работы у него было немного, так что, в основном, он был занят тем, что перекладывал с места на место многочисленные бумаги да давил мух. Иногда, конечно, случались дни повеселее, когда нужно было выдать какому-нибудь горожанину справку или снять копию с документа. Тогда господин секретарь надувался от осознания собственной важности, всем своим видом показывая как сильно он занят делами городской управы и как сложно ему найти минутку, чтобы удовлетворить просителя, что по его разумению, должно было само собой навести просителя на мысль о благодарности. Нет, разумеется, ни о каких взятках и речи быть не могло! Но простая человеческая благодарность, выраженная бутылочкой коньяку, а иной раз и в полуведерной бутылью первача, была очень кстати. Кроме того, секретарь любил поговорить... А о чем, скажите на милость, разговаривать с простым лавочником или крестьянином? Другое дело – полицейский чин, да еще и помощник самого начальника сыскного отдела Штольмана, про которого даже в газете статья была. Только вот из той статьи получалось, что Яков Платонович Штольман геройски погиб – а он живой, да и служит на прежнем месте... Но, главное, что его – секретаря – помощь уже второй раз за последние несколько недель понадобилась. А он что? Он рад стараться, ежели для дела нужно. Опять же, Антон Андреевич – человек во всех отношениях приятный и ведет себя, и разговаривает уважительно...       В общем, спустя два часа помощник начальника сыскного отдела управления полиции и секретарь городской управы расстались донельзя довольные друг другом с чуть влажными от выпитого коньяка глазами, причем Антон Андреевич сжимал в кулаке бумажку с адресом единственного проживающего в Затонске Алексея Ивановича Брюхова, имеющего к тому же собственную скобяную лавку. К сожалению, никаких сведений ни о его семейном положении, ни о дочери найти не удалось.       Оказавшись на улице Коробейников остановился в задумчивости – собственно говоря, он узнал все, о чем его попросил Штольман и мог просто вернуться в управление и передать ему адрес, но, с другой стороны, Яков Платонович всегда учил его все проверять. Антон Андреевич развернул бумажку и посмотрел на адрес, который был написан крупным, красивым почерком секретаря. "Улица Преображенская, скобяная лавка купца второй гильдии Алексея Ивановича Брюхова". Немного подумав, Антон Андреевич вытер платочком вспотевший лоб – день был жарким – и резво потрусил к Преображенской улице. Надо сказать, что найти скобяную лавку оказалось совсем несложно. Он сам много раз проходил мимо, а вот ответить на вопрос начальника, говорит ли ему о чем-то фамилия Брюховы, не смог. Коробейников покачал головой, вздохнул и распахнул тяжелую дверь. Мелодично брякнул колокольчик, очевидно, висевший исключительно для того, чтобы вовремя разбудить дремавшего за прилавком приказчика. Вот и на этот раз тот вскочил и посмотрел на вошедшего мутными со сна глазами.       Должно быть, не разглядев в Коробейникове выгодного клиента, приказчик сразу заскучал. Он хоть и остался стоять, но всем своим видом показывал, что ничего хорошего от вошедшего не ждет.       – Доброго здоровья! – снимая котелок, заулыбался Антон Андреевич, мгновенно принимая правила игры.       – И Вам не хворать, – буркнул приказчик и начал очень внимательно и заинтересовано изучать потемневший потолок. "Ага", – подумал Коробейников, расплываясь в подобострастной улыбке...       Удивительная способность Антона Андреевича находить подход к людям любого общественного положения, которую так ценил Яков Платонович, не подвела и на этот раз. Буквально через четверть часа "неприступный" приказчик господина Брюхова рассказал все, что ему было известно о самом Алексее Ивановиче, его второй жене – первая умерла несколько лет назад, ее дочери от первого брака Вере шестнадцати лет, его собственной дочери от первого брака Марии восемнадцати лет и их общем с супругой сыне Александре шести лет. Особенно Антона Андреевича заинтересовали обе девушки – Вера и Маша. Штольман определенно говорил о Марии Брюховой, однако, возраст – шестнадцать лет – больше подходил Вере. Приказчик сейчас же доверительно рассказал, что Мария была просватана за сына купца первой гильдии Волкова из Твери, однако выходить замуж категорически отказалась, о чем и сообщила будущему жениху. Надо сказать, такое вызывающее поведение привело Алексея Ивановича в ярость – скандал был весьма громкий, после чего Марию Алексеевну отправили в какую-то глухую деревню к дальней родственнице. Во всяком случае, именно такую версию хозяин сообщил прислуге, видимо, чтобы избежать кривотолков. Антон Андреевич нахмурился и уточнил:       – А что? Есть сомнения в том, что Марию Алексеевну отправили в деревню? Где же она тогда?       – Да в том-то и дело... – закивал приказчик, хитро улыбаясь. – Служанка-то ее – Стешка – рассказывала, что Мария Алексеевна сбежать изволили...       – Вот оно как!.. – удивленно протянул Коробейников, ловко надел на голову котелок, который до этого держал в руках, и уточнил: – Ну так я передам, что гвоздей ваша компания сможет поставить столько, сколько понадобится?       – Будем рады выполнить любой ваш заказ, – подтвердил приказчик и посмотрел вслед Антону Андреевичу с явным сожалением, размышляя, отчего так редко встречаются такие приятные клиенты...       Снова очутившись на улице Коробейников зажмурился – ослепительное белое солнце висело над раскаленным пыльным Затонском. День уже был не просто жаркий, а, должно быть, самый жаркий с начала лета. На тихой, словно вымершей улице висело тяжелое как свинец марево, серой дымкой окружая город. Все живое спряталось, замерло, затихло. Лишь изредка, жужжа, пролетали по улице сонные мухи, которые, должно быть не сумели найти укрытие. Антон Андреевич вдохнул горячий воздух, закашлялся и поспешил в управление, где можно было скрыться от этого тяжелого послеполуденного зноя.       Проводив Якова Платоновича до прихожей, Петр Иванович побрел на кухню. Через несколько минут он вернулся с подносом, на котором стояли чашки, чайничек, вазочка с вареньем и блюдо пирожков с капустой, которые Прасковья спешно нажарила на большой чугунной сковороде для своей любимицы.       – Дядя! – увидев Миронова-младшего, обрадовалась Анна Викторовна и закрыла рояль: – Как же я тебе рада!       – Я тоже рад тебя видеть, дорогая племянница! – улыбнулся Петр Иванович и, кивнув на блюдо с пирожками продолжил: – И не только я. Пойдем чай пить!       – Пирожки! – женщина осторожно прихватила пирожок и, разломив его пополам, мечтательно добавила: – С капустой!       Миронов поставил поднос на стол в большой гостиной и налил чаю себе и Анне.       – Аннэт, скажи, пожалуйста, как тебе удалось довести мужа – этого святого человека с ангельским терпением – до того, что он решился просить саму Марию Тимофеевну... – Петр Иванович театрально показал пальцем в небо, – за тобой присмотреть? Анна Викторовна подперла голову рукой и взглянула на дядю:       – Да ничего особенного я не делала, но ты же знаешь Якова Платоновича, – она тяжело вздохнула и начала осторожно размешивать в чашке сахар, – он "думать ни о чем не может, если не уверен, что я в безопасности"...       – И неудивительно! – воскликнул Петр Иванович. – Ты же все время норовишь оказаться в самой гуще неприятностей... Сколько раз он тебя спасал? Да... Пожалуй, не прав был твой батюшка, когда думал, что со Штольманом тебя ждет тяжелая жизнь – это Штольмана ждет тяжелая жизнь с тобой!       – Дядя, прошу тебя, не драматизируй!.. – махнула рукой Анна Викторовна.       – Ничего себе, "не драматизируй"! Кто вытащил тебя из склепа? А ведь ты сама пришла на кладбище, где тебя и поймал Филин. Слава Богу, что Яков понял, что произошло! А кто спас тебя от сумасшедшей дочери Катерины фон Ромфель, которая хотела тебя сжечь?..       – Не думала, что ты об этом знаешь, – пробубнила Анна.       – Я много чего знаю, – уверил ее Миронов и добавил: – Так что вполне понимаю Якова Платоновича, когда он хочет отправить тебя под опеку матушки... Хорошо, что он передумал и обратился ко мне.       – Конечно, хорошо! – оживилась Анна Викторовна. – Теперь, когда я знаю ее имя... Кстати, твое заклинание отлично сработало, спасибо!       – Про это я тоже знаю, – кивнул Петр Иванович, – а еще про то, что Штольман брал тебя с собой на службу, боялся, что попытаешься вызвать дух этой девушки, пока его не будет.       – Ну, да, – согласилась Анна и со вздохом добавила: – А пришел дух Бобылева...       – Бобылева? – удивился Петр Иванович. – Так, значит, он умер? Он ведь должен быть на каторге?       – Наверное. Яков сказал, что ответ на запрос пока не пришел, – пожала плечами Анна Викторовна.       – И что дух тебе рассказал? – с интересом спросил Миронов.       – Показал, – поправила Анна, немного замялась и ответила: – Ничего особенного. Как я поняла, в молодости он был разбойником с большой дороги и жил в какой-то землянке...       – Да что ты? – изумился Петр Иванович.       – Да, но я хотела сказать о другом, – отмахнулась Анна, – теперь, когда нам известно имя девушки, мы с тобой можем попытаться вызвать ее дух и узнать, что с ней произошло.       – Нет! – твердо произнес Миронов и, не давая племяннице возразить, произнес: – Я только что пообещал Якову, что глаз с тебя не спущу!       – И не надо! – воскликнула Анна, – Мы вызовем дух девушки вместе и мне тоже не придется нарушать данное Якову слово – я обещала, что не выйду за ворота усадьбы без него или без тебя, а так нам даже выходить не придется.       Однако, на этот раз Петр Иванович был непреклонен:       – Аня, нет! Даже не уговаривай!       – Хорошо, – пожала плечами Анна Викторовна, – ты не оставляешь мне выбора! Я попытаюсь вызвать девушку сама... И сделаю это прямо сейчас, пока мама с Прасковьей уехали на рынок.       Анна Викторовна отодвинула пустую чашку, поднялась из-за стола и решительно направилась к лестнице на второй этаж, где была ее комната.       – Аня, нет! – воскликнул Миронов, но видя, что племянница не обратила на его возражения никакого внимания, вскочил и бросился следом.       Нельзя сказать, что покидая дом тестя и тещи, Штольман был совершенно спокоен. Он отлично знал, что если его супруга решит что-то предпринять, то едва ли найдется человек, способный ее остановить. У него самого это получалось далеко не всегда. Однако, у него была надежда, что Петр Иванович при любых обстоятельствах никуда ее одну не отпустит, значит, все не так уж и плохо. Яков Платонович покачал головой, ловко вскочил в проезжающую мимо пролетку и велел извозчику везти себя в Слободку.       Штольман решил, что войдет в дом Бобыля через калитку и входную дверь и так же выйдет, чтобы все соседи и другие заинтересованные лица, буде таковые найдутся, видели, как он покидает этот злосчастный дом. Кроме того, Анна все-таки нарисовала утром портрет вчерашнего духа с нормальной прической и теперь этот портрет лежал в его саквояже, ожидая, пока его покажут соседям убитого, но этим Штольман собирался заняться позже.       Попросив извозчика его дождаться, Яков вылез из пролетки и направился к калитке.       Убедившись, что восковая печать на входной двери на месте, он негромко произнес:       – Не стреляйте, это Штольман!       – Видим, Яков Платонович! – раздался из-за двери голос Ульяшина.       – Вот и хорошо, – кивнул Яков и вошел в дом.       Навстречу ему, улыбаясь, поднялись трое городовых и Ульяшин.       – Здорово, братцы! Ну, как вы здесь устроились? – с удовольствием глядя на подтянутых городовых спросил Яков.       – Здравия желаем, Яков Платонович! – нестройно ответили полицейские, а самый старший добавил: – Хорошо устроились... Только, видать, опоздали...       – Что значит, опоздали? – нахмурился Яков Платонович и взглянул на Ульяшина: – Докладывай!       Полицейский поскреб затылок и начал:       – В дом мы решили лезть через окно... Проехали на пролетке до леса, там за первым поворотом вылезли и побежали обратно лесочком, перелезли через плетень – и к окну!... Глядь, а окно-то не заперто, только прикрыто, так чтобы заметно не было. Ну, мы конечно подумали, что супостат в доме, но – нет! Пусто! А взято что – не взято, кто поймет...       – В подполе смотрели? – быстро уточнил Штольман.       – А то как же! Сразу посмотрели! Там пол вскрыт. – Что?! – едва не подпрыгнул Яков и схватив свечу бросился к люку. Молодой полицейский, видя такое дело, ловко подцепил его кочергой и распахнул. Ульяшин вручил начальнику плошку с горящей свечой. Яков Платонович заглянул в подпол, ничего не разглядел и начал быстро спускаться по лестнице. Увидев, что половина досок сорвана и грудой лежит у дальней стенки, он тихо присвистнул. Однако, внимательно оглядевшись, Яков Платонович решил, что злодей хоть и пришел раньше полиции, но ему не повезло – клад он не нашел. На месте снятых досок не было ни малейшей ямки, в которой могло бы быть что-то спрятано, тем более ларец – судя по тому, как его описывала Анна Викторовна, был он совсем немаленький.       Выбравшись через четверть часа из подвала Штольман был совершенно уверен, что сокровища все еще в доме, однако знать об этом засадной команде было ни к чему.       – Значит так, господа полицейские, – произнес Яков Платонович, – будьте очень осторожны: Капустина он заколол заточкой точно попав ему в сердце. Не спать! Сменю вас рано утром – часов в шесть.       Яков подумал и вполголоса подозвал Ульяшина.       – Останься здесь, утром тебя сменю либо я, либо Коробейников, – тихо распорядился Яков Платонович, – человек, которого мы ждем, убийца – он ни перед чем не остановится.       – Яков Платонович, что он здесь ищет? Клад? – так же негромко спросил Ульяшин.       – Возможно, – нехотя подтвердил Яков Платонович, – точно неизвестно.       – Понял, – кивнул Ульяшин.       – Выйду через дверь и опечатаю ее, – закончил Штольман, прощаясь.       Полицейские еще немного поговорили вполголоса, обсуждая преступника, которого им предстояло задержать, потом заняли облюбованные места и замолчали, стараясь оставаться незаметными.       Выйдя на пустынную улицу, Штольман решил, что, пожалуй, стало еще жарче.       Извозчик честно дожидался своего пассажира, однако переехал на противоположную сторону улочки и расположился в тени деревьев. Яков махнул ему рукой, предлагая еще немного подождать и направился к соседнему дому. Едва он подошел к калитке, где-то во дворе, гремя цепью, злобно взвыли собаки. Штольман приоткрыл калитку и убедился, что собаки надежно привязаны, но все-таки заходить не стал, а громко крикнул:       – Хозяева! Есть кто дома?       Скрипнула входная дверь.       – Кто там? – раздался недовольный голос хозяина.       – Начальник сыскного отдела Штольман Яков Платонович, – перекрикивая собачий лай, сообщил Яков и добавил: – Мы с Вами разговаривали...       – Яков Платонович? – удивился хозяин и прикрикнул на рвущихся с цепей собак: – А, ну, цыц! Я вам!       Собаки замолкли и, недовольно поскуливая и гремя цепями полезли в будки.       Мужчина быстро подошел к калитке и спросил:       – Случилось чего?       – А почему Вы спрашиваете? – удивился Штольман.       – Так опять собаки сегодня всю ночь выли, – пожал плечами хозяин дома, – вот я и подумал...       – Ясно, – задумчиво кивнул Яков Платонович и протянул собеседнику нарисованный Анной Викторовной портрет: – Взгляните, пожалуйста, не узнаете?       Мужчина взял лист бумаги из рук полицейского и стал внимательно его рассматривать.       – Так, вроде, на Бобыля похож, – удивленно сообщил он и поправился: – на Бобылева то есть... Так, стало быть, это он в доме хозяйничает? А я сразу говорил, что кроме Бобыля некому!       – Точно он? Уверены? – настаивал Яков Платонович. – Ведь двенадцать лет прошло.       – Так и что, что двенадцать лет? – усмехнулся мужчина. – Нечто я Бобыля не признаю?       – Спасибо, – поблагодарил Яков и совсем уж было собрался уходить, но неожиданно повернулся и обращаясь к мужчине строго сказал: – Прошу Вас никому о нашем разговоре не рассказывать, понятно?       – Как не понять? – развел руками мужчина и поскреб затылок. Убедившись в том, что накануне Анна Викторовна видела именно Бобылева, Штольман вернулся к пролетке и хлопнув по плечу дремавшего извозчика приказал ехать в управление полиции.