Два дела Анны Штольман

      ...Анна Викторовна, не слушая дядю, который рванулся следом, стремительно поднялась по лестнице и, решительно распахнув дверь в свою комнату, замерла на пороге. Здесь все оставалось по-прежнему, словно она никуда и не уезжала. Женщина осторожно переступила порог и начала тихонько обходить свое жилище. Она легонько скользнула пальчиком по крышке пианино, оставляя темную полоску – как ни старалась Прасковья поддерживать в ее комнате чистоту, вездесущая пыль все-таки успевала сесть на отполированную до блеска мебель. Анна вздохнула и, только теперь заметила, что в комнате ужасно душно, она подошла к окну, раздвинула занавески и распахнула окно. Вместе с горячим воздухом в комнату ворвался шелест листьев на старых липах, карканье ворон и громкое чириканье стаи воробьев, которая ничуть не испугавшись открывающегося окна, продолжала громко скандалить в кустах давно отцветшей сирени.       Петр Иванович остановился на пороге и с улыбкой наблюдал за племянницей.       – Соскучилась? – спросил он, заставляя Анну вздрогнуть от неожиданности. Она взглянула на Петра Ивановича с укоризной и, вздохнув, пожала плечами:       – Не знаю... Яков Платонович тоже все спрашивает: "Скучаешь по дому?" А я не знаю, что ответить... Скучаю, конечно, но ведь там тоже мой дом...       – Конечно, там тоже твой... ваш с Яковом дом, – кивнул Миронов-младший и улыбнулся.       – Да, наш дом... – с удовольствием повторила Анна, смакуя каждое слово, потом вдруг снова стала серьезной: – Но мы отвлеклись... Она взглянула на сундук, в котором всегда хранилась ее спиритическая доска и беспомощно посмотрела на дядю:       – Принеси, пожалуйста, свою доску – моей здесь нет...       – Аня, может быть, все-таки не станем это делать? – спросил Петр Иванович. – Зачем лишний раз волновать Якова?       – Дядя, но ведь ты не хуже меня понимаешь, чтобы Яков Платонович мог начать официальное расследование нужно найти тело девушки, – вздохнула Анна и добавила: – Похоже отец с мачехой не спешат заявить в полицию о ее исчезновении. Она немного помолчала и вдруг взглянула на дядю огромными глазами:       – А вдруг они сами ее и убили?       – Аня, перестань! – отмахнулся Миронов-младший и неохотно вышел из комнаты. Анна Викторовна посмотрела ему вслед и приоткрыла сундук. Еще совсем недавно здесь лежала серая папка с документами,которую передал ей Франт мрачным декабрьским утром на следующий день после исчезновения Якова Платоновича. Много дней эта папка и вложенное в нее короткое письмо от него были единственным, что давало ей надежду на то, что Яков вернется. Анна вздохнула – эта небольшая девичья комната помнила не только хорошие времена. Яков Платонович забрал папку совсем недавно, но его коротенькое письмецо она оставила себе, теперь оно хранилось в их квартире перевязанное лентой вместе с другими письмами, которые они писали друг другу, пока Яков был в Петербурге. Анна Викторовна не удержалась и спросила, как он хочет поступить с документами, которые хранились в этой папке – Яков улыбнулся и нежно коснулся губами ее волос – больше она эту папку не видела.       Анна захлопнула крышку сундука и уселась за стол, покрытый шелковой скатертью с вышитыми на ней яркими цветами – на лестнице уже слышались дядюшкины шаги. Петр Иванович положил перед Анной спиритическую доску и сам сел напротив. Анна Викторовна сняла с пальчика обручальное кольцо и положила его на стол. Петр Иванович вздохнул и последовал ее примеру – перстень, с которым он никогда не расставался, тоже оказался лежащим на столе. Дядя с племянницей посмотрели друг на друга и взялись за руки. Анна Викторовна закрыла глаза, стараясь сосредоточиться. Петр Иванович тоже старательно зажмурился, но очень скоро приоткрыл один глаз и с любопытством посмотрел на племянницу. Он давным-давно понял, что в отличии от племянницы, его духи не слышат. Когда-то в молодости – возможно... или все это ему только показалось? Но, как бы то ни было, он никогда не жалел, что изучил эту сложную науку – спиритизм, потому что если бы он этого не сделал, если бы не поверил племяннице, не поддерживал и не помогал ей многие годы – едва ли удивительный дар Анны смог раскрыться и расцвести. Анна – бледная и сосредоточенная – застыла словно изваяние, только ее губы неслышно шевелились, повторяя имя девушки: "Мария Алексеевна Брюхова, явись... Мария Алексеевна Брюхова, явись... Мария Алексеевна..." Внезапно Анна вздрогнула и открыла глаза, глядя куда-то сквозь него. Петр Иванович заерзал на стуле, пытаясь справиться с непреодолимым желанием обернуться. Тем временем Анна вдруг резко дернулась и без сознания рухнула лицом на стол...       – Аня! – испугано позвал Миронов и потряс ее ледяные руки, которые все еще сжимал в своих.       Женщина не шевелилась. Тогда Петр Иванович вскочил и, обежав стол, бросился к племяннице.       – Аня! Анечка! – Миронов тряс ее за плечи, но женщина не реагировала. Беспомощно оглядевшись по сторонам, Петр Иванович схватил графин с водой, невесть зачем оставшийся стоять на туалетном столике и, плеснув себе на ладонь теплой воды, брызнул ей в лицо. Анна едва заметно вздрогнула и сделала глубокий вдох. Спустя несколько мгновений она с трудом приоткрыла глаза и попыталась подняться.       – Аня! – вздохнул Петр Иванович и обнял женщину за плечи, стараясь помочь, – что же ты меня так пугаешь?..       – Мне... уже лучше, – прошептала Анна Викторовна и слабо улыбнулась.       – Слава Богу, – вздохнул Миронов и накрыл ее ледяную руку своей, легонько потрепал ее и добавил: – Может быть, чаю?       Анна благодарно кивнула и снова прикрыла глаза.       Спустя всего лишь несколько минут Анна Викторовна медленно пила горячий чай из большой чашки, придерживая ее двумя руками, и поглядывала на дядю, который нервно мерил шагами комнату и красноречиво молчал. Наконец, женщина допила чай и со вздохом поставила чашку на стол.       – Дядюшка, милый, – с улыбкой сказала она, – все уже закончилось...       – Как я мог это допустить? – произнес Миронов непривычно серьезно и сокрушенно покачал головой: – Яков меня убьет... и правильно сделает.       – Якову Платоновичу вовсе не обязательно знать, что я на минуточку потеряла сознание, – улыбнулась Анна и взяла дядю за руку: – Лучше послушай, что мне показала Мария...       В этот момент в прихожей послышался негромкий скрип открывающейся двери, а следом голос Марии Тимофеевны:       – Аннушка! Мы вернулись!       Дядя с племянницей разочарованно переглянулись – обоим стало понятно, что разговор откладывается...       Когда Штольман наконец добрался до своего кабинета, было уже около четырех часов дня, а жар на улице все усиливался. Пользуясь тем, что в кабинете кроме Коробейникова никого нет, Штольман скинул с себя сюртук, оставшись в одном жилете, надетом поверх белоснежной рубашки и опустившись в свое кресло вздохнул с облегчением. Здание, в котором размещалось управление полиции города Затонска, было старой постройки с толстыми кирпичными стенами и толстым слоем штукатурки. Зимой в нем было не холодно, летом толстые стены становились надежной защитой от жары. Антон Андреевич, который блаженствовал в прохладном кабинете уже около часа, помалкивал, позволяя начальнику перевести дух и даже налил и поставил перед ним стакан прохладного чаю.       – Как успехи, Антон Андреевич, удалось что-нибудь узнать о Брюховых? – спросил Яков Платонович и, благодарно взглянув на помощника, с удовольствием взял стакан в руки.       – Удалось, – ответил довольный собой Коробейников и подсел поближе к начальнику: – Алексей Иванович Брюхов – купец второй гильдии, имеет скобяную лавку на Преображенской улице... Сто раз мимо нее проходил, а не вспомнил...       Антон Андреевич недовольно покачал головой.       – Надо же, – удивился Штольман, – и я не вспомнил, а ведь тоже знаю эту лавку.       – Кроме того, я побеседовал с приказчиком в лавке и он кое-что рассказал мне об этой семье, – продолжил свой доклад Коробейников. – Алексей Иванович женат вторым браком, имеет дочь Марию Алексеевну восемнадцати лет, падчерицу Веру шестнадцати лет и сына шести лет. По словам приказчика, старшая дочь была просватана за сына купца Волкова из Твери, но выходить замуж категорически отказалась – скандал случился не шуточный, после чего, опять же, по словам приказчика, прислуге было объявлено, что Мария Алексеевна была отправлена к какой-то дальней родственнице куда-то в глушь...       – То есть, я правильно понимаю, – уточнил Штольман, – прямо сейчас увидеть Марию Алексеевну не представляется возможным?       – Похоже, что так, – развел руками Антон Андреевич.       – А что значит, "прислуге было объявлено"? – продолжал расспросы Яков, от которого не укрылось странное объяснение отсутствия девушки.       – Вот в том-то и дело! – торжествующе сообщил его помощник. – В первый момент служанка девушки успела рассказать, что та сбежала! Однако, позже сам Алексей Иванович объявил, что девушка в деревне, тем самым пресекая все разговоры на эту тему.       – Понятно, – задумчиво проговорил Штольман. Однако, что именно он понял, объяснять не спешил.       – Что дальше? – спросил Антон Андреевич и добавил: – Думаю, нужно поговорить с господином Брюховым и прямо спросить, где находится его дочь...       – Нет, Антон Андреевич, – покачал головой Яков Платонович. – Пока у нас нет никакого повода задавать господину Брюхову вопросы, поэтому мы с Вами продолжаем заниматься делом об убийстве Капустина, тем более, что злодей уже побывал в доме до того, как там разместилась наша засада.       – Но когда же он успел? Ночью? – изумился Коробейников.       – Ночью, Антон Андреевич, – кивнул Штольман и таинственно добавил: – и собаки всю ночь выли...       Коробейников удивленно взглянул на начальника, пытаясь лихорадочно сообразить, какие собаки выли, если ни в доме, ни во дворе Капустинского дома нет и следа собак.       – Я уверен, что наш "ночной гость" ничего не нашел, следовательно, он вернется, – тем временем сообщил Яков и добавил: – Ульяшин остался с городовыми до утра, а завтра, часов в пять, Вы, Антон Андреевич, поедете в Слободку со следующей командой и останетесь до вечера, а вечером Вас сменю я... Оставите пролетку за поворотом, вернетесь лесом, переберетесь через плетень и – в окно! Только постучите сначала, чтобы они там с перепугу палить не начали.       – Все ясно, Яков Платонович, – кивнул Коробейников.       – Вот и хорошо, – удовлетворенно произнес Штольман и добавил: – А пока отправляйтесь домой и отдыхайте – завтра спать не придется.       – Слушаюсь, Яков Платонович! – кивнул Коробейников и начал собираться.       – Антон Андреевич! – Яков Платонович поднялся из-за стола и подошел к помощнику.       – Вы там поосторожнее завтра – этот человек рвется к своей цели, он уже убивал и не задумываясь убьет снова... Так что, его ничто не остановит!       – Я понимаю, Яков Платонович, – кивнул Коробейников и, улыбнувшись, уточнил: – Я пойду?       – Идите, Антон Андреевич, – улыбнулся Штольман и покачал головой.       Как только за Коробейниковым закрылась дверь кабинета, Штольман сел за стол и открыл папку с Делом об убийстве Капустина и задумался. Что же получилось? Филимон Бобылев – разбойник и грабитель – стал единственным обладателем ларца с сокровищами после того, как его шайка была уничтожена об этом в видении рассказал сам Бобыль. Последний из разбойников – Еремей – остался умирать в землянке не то от раны, не то от болезни. Яков Платонович покачал головой. Он был почти уверен, что Бобыль пытался сказать Анне, что считает себя единственным законным обладателем клада и делиться ни с кем не собирается. Штольман был практически убежден в том, что произошло дальше – Филимон приехал в Затонск и решил здесь осесть – имея деньги это труда не составило: он пошел в городскую управу, купил участок земли на самой окраине города, построил дом... Все шло хорошо, пока в дом не забрался воришка – что уж там произошло Яков не знал и едва ли узнает, ну, если конечно, Анна Викторовна не подскажет. Штольман улыбнулся, вспомнив об Анне – что же, интересно, поделывает сейчас его жена? А уж вспомнив о супруге, мысли его полетели совсем в иную от расследования сторону: ему вдруг вспомнился вчерашний вечер, точнее, ночь – Анна уже спала, когда он наконец закончил просматривать Дела и осторожно вошел в их маленькую спальню. Осторожно, стараясь ее не разбудить, он прилег рядом, а она, видимо, чувствуя его присутствие, улыбнулась, поворачиваясь к нему лицом, приоткрыла глаза и, обнимая за шею, прильнула к губам...       Дверь кабинета с легким скрипом распахнулась, вырывая Якова Платоновича из грез – на пороге стоял Николай Васильевич Трегубов собственной персоной. Штольман мотнул головой, возвращаясь в реальность, и резво вскочил, приветствуя господина полицмейстера.       – Яков Платонович, – жестом предлагая садиться, произнес он, – вот зашел узнать, как Ваше расследование.       – К сожалению, ничего нового пока нет, – доложил Штольман, – засаду в доме Бобылева-Капустина разместили, хотя злодей успел побывать там до нас...       – Как до нас? – изумился Трегубов и сбавляя голос почти до шепота спросил: – А клад?       – Уверен, что клад он не нашел, – так же вполголоса уверил его Штольман и добавил: – Значит, обязательно вернется.       – Ладно, коли так, – неуверенно покачал головой полицмейстер и, взглянув на следователя, добавил: – Надеюсь, Вы никому не говорили, что в доме может быть спрятан клад? Нам только еще одной "золотой лихорадки" не хватало.       – Нет, конечно, – покачал головой Штольман, – хотя, думаю, Коробейников с Ульяшиным могут догадываться.       – Ну, это ладно, – махнул рукой Трегубов, – то люди свои - проверенные... Так что же Вы думаете, Яков Платонович, может, это сам Бобыль с каторги сбежал и теперь пытается клад забрать?       – Нет, Николай Васильевич, это не Бобыль – Бобыль точно знает, где клад – он бы его в ночь убийства забрал, зачем ему возвращаться? Это кто-то, кто знает, что клад есть, а вот где он спрятан – не знает... К сожалению, ответа на запрос из Иркутской каторжной тюрьмы пока нет – там бы нам могли подсказать с кем Бобылев общался все эти годы, – задумчиво произнес Яков Платонович.       – Сделайте для меня копию запроса, – согласно кивнул полицмейстер и добавил: – попробую по своим каналам ускорить... Ладно, Яков Платонович, должен идти – приглашен на ужин в Купеческое собрание. Да и Вы не засиживайтесь...       Полицмейстер кивнул и пошел к двери.       – Николай Васильевич, – окликнул его Штольман, – позвольте один вопрос?       – Слушаю, Яков Платонович, – обернулся, останавливаясь Трегубов.       – Знаком Вам купец второй гильдии Брюхов – у него скобяная лавка на Преображенской улице?       – Алексей Иванович? – удивился полицмейстер. – Конечно, знаком, а что он Вам?       – Известно ли Вам, что произошло с его дочерью? – уточнил Яков Платонович.       – Знаю, что были какие-то неприятности с ее замужеством: то ли жених отказался жениться, то ли девица – замуж выходить, а что?       – А где сейчас его дочь? – снова спросил Штольман.       – Яков Платонович, к чему все эти вопросы? – нахмурился Трегубов. – Алексей Иванович – уважаемый в городе человек и его семейные дела не должны интересовать ни Вас, ни меня.       – Есть сведения, что его дочь – Мария Алексеевна восемнадцати лет – мертва, точнее, убита, – сообщил Штольман.       – Что?! – Николай Васильевич резко повернулся и подошел к Якову: – И откуда же, позвольте узнать, эти "сведения"?       – Из заслуживающего доверия источника, – ответил Штольман, глядя на полицмейстера.       – Опять эти Ваши штучки, Яков Платонович! – сердито произнес Трегубов, и немного помолчав, уже спокойнее добавил: – Даже не вздумайте беспокоить Алексея Ивановича... Вы меня поняли?       – Так точно, Николай Васильевич, понял, – неохотно ответил Штольман.       – Вот и хорошо, – уже совсем мирно кивнул Николай Васильевич и снова пошел на выход, однако, возле самой двери обернулся и, глядя на стоящего возле своего стола следователя произнес: – Я сам с ним поговорю.       – Спасибо, Николай Васильевич, – искренне поблагодарил полицмейстера Яков.       После семейного обеда, на котором успел поприсутствовать даже Виктор Иванович, Миронов-младший потащил Анну Викторовну на прогулку в сад. День был очень жаркий, но в беседке, прячущейся в тени старых лип, Анна чувствовала себя значительно лучше, чем в душных комнатах. Удобно устроившейся в плетеных креслах неугомонной парочке, наконец-то, удалось остаться наедине и обсудить то, что Мария Алексеевна, точнее ее дух, показала Анне Викторовне во время утреннего спиритического сеанса.       – Понимаешь, я как-будто очутилась в ее воспоминаниях и видела все ее глазами, – начала свой рассказ женщина. – Я,точнее, она идет по тропинке в лесу или, возможно, в нашем городском парке, только место какое-то глухое и тропинка еле-еле видна. Ей все время не дает покоя сцена, которую видела незадолго до этого: очень красивая женщина лет сорока, с ней мужчина... молодой – моложе женщины лет на десять... Анна замолчала, видимо, стараясь подобрать слова и, наконец, продолжила:       – Они в спальне и то, как они общаются не вызывает сомнений в том, что эти двое...       – Любовники? – догадался Петр Иванович.       – Да, – кивнула Анна, чувствуя, что ее щеки начинают заливаться румянцем, но все-таки продолжила: – увидев такую пикантную картину, Мария сначала растерялась, потом постаралась незаметно уйти, но, кажется, женщина ее все-таки увидела и, похоже, была очень недовольна... И теперь, в тот момент, что она мне показала, ее больше всего занимал вопрос – что же ей делать? Рассказать батюшке о том, что видела или нет. Потом, она вдруг что-то услышала у себя за спиной, хотела обернуться, но не успела – ее чем-то ударили по затылку...       – Это все? – тихо уточнил Миронов.       – Да, это все, – кивнула Анна и посмотрела на дядю: – мне кажется, она показала мне момент смерти...       – Возможно, – согласился тот и добавил: – нужно рассказать об этом Якову, уверен, он уже все знает и о Марии, и об ее отце и обо всех прочих членах семьи...       – Кстати, – встрепенулась Анна, – Мария ведь говорила мне: "Батюшка зовет Машенькой, мачеха – Машкой, братец – Манечкой, а сестрица сводная – Манькой..."       – Ну, стало быть именно мачеху она и видела с любовником, – закивал головой Петр Иванович, – поэтому она и сомневалась – рассказывать батюшке об увиденном или нет...       – Очень даже может быть, – согласилась Анна, – значит, мачеха и ее любовник вполне могли желать ей смерти – мы же не знаем, что за человек этот Брюхов, вдруг он страшный ревнивец?       – Этакий герцог Синяя Борода затонского разлива, – поддакнул Миронов-младший, – убивает жен, а заодно и дочерей...       – Дядя, что ты говоришь? – возмутилась Анна Викторовна и предложила: – А давай снова вызовем дух Марии и все-таки попробуем узнать, где находится ее тело.       – Нет уж, – замахал руками Петр Иванович, – хватит на сегодня спиритических сеансов! – и уже спокойнее продолжил: – Тем более, что дело к вечеру – за тобой скоро муж приедет и совсем не обрадуется, если узнает, чем мы тут с тобой занимаемся... Ты ведь не хочешь, чтобы Яков попросил присматривать за тобой Марию Тимофеевну?       – Не особенно, – вздохнула Анна Викторовна.       Солнце уже давно скрылось за деревьями, тени от которых вытянулись на всю лужайку и почти доставали верхушками до дома. Жара постепенно спадала, уступая место приятной вечерней прохладе.       – Давай пройдемся, – предложила Анна вставая.       – Давай, – согласился Петр Иванович.       Яков Платонович ловко выпрыгнул из полицейской пролетки у калитки Мироновых за десять минут до ужина, который всегда подавали ровно в семь. Услышав топот копыт, Анна Викторовна вышла на веранду и не ошиблась – Штольман быстро шел от калитки к дому. Она почему-то так ему обрадовалась, что чуть не бегом бросилась навстречу и, не обращая внимания на Марию Тимофеевну, выглянувшую ей вслед, обняла его за шею и прильнула к губам. Матушке ничего не оставалось, как, скорчив недовольную физиономию, захлопнуть дверь. Виктор Иванович с Петром Ивановичем тоже наблюдали за Штольманами из окна, но в отличии от Марии Тимофеевны, улыбались и довольно переглядывались. Виктору Ивановичу даже показалось, что Яков будто бы помолодел за последние месяцы, да и Анна расцвела в своей женской красоте. Вдоволь налюбовавшись на счастливую дочь и зятя, Миронов-старший посмотрел на брата:       – Ну что? По рюмочке перед ужином?       – С удовольствием, – кивнул Миронов-младший, и оба брата переговариваясь и посмеиваясь направились в расположенный на первом этаже кабинет.       После бесконечного поцелуя, который длился так долго, что Анна, кажется, совсем перестала дышать, она, наконец, чуть отстранилась от мужа и, стараясь отдышаться, заглянула в его глаза, которые этим июньским вечером казались пронзительно-голубыми.       – Аня, что-то случилось? – спросил Яков удивленный столь горячим приемом.       – Случилось, – кивнула Анна и улыбнувшись прошептала: – я соскучилась...       Штольман внимательно посмотрел на нее, улыбнулся своей удивительной счастливой улыбкой, которая, как заметил Петр Иванович, появлялась на лице зятя только, когда Анна была рядом, и покачал головой.       – Ужин уже на столе, – уже почти спокойно сообщила Анна и взяла его под руку: – Пойдем?       Конечно, Яков предпочел бы сейчас поскорее очутиться дома – в их маленькой, но уютной квартирке, подальше от родственников его юной супруги – но отказаться от ужина не было ни единой возможности, к тому же он был голоден, поэтому согласно кивнул и повел ее к дому.       Ужин, как всегда, прошел прекрасно – даже Мария Тимофеевна была на удивление гостеприимна и то и дело подкладывала в тарелку зятя кулинарные шедевры Прасковьи, в то время, как Виктор Иванович не забывал наполнять его рюмку отличной рябиновой наливкой. После чая с пирогом, несмотря на уговоры Виктора Ивановича остаться ночевать у них, Штольманы собрались домой.       Ставшая за последние недели привычной дорога от Мироновых до дома уже не казалась Анне долгой. Большую часть пути она молча шла под руку с мужем, старательно глядя себе под ноги. Яков тоже помалкивал, хотя ему очень хотелось расспросить Анну Викторовну о том, чем она занималась весь день. А она размышляла, как бы ей поделикатнее сообщить мужу о том, что она все-таки провела спиритический сеанс – к сожалению, без этого она никак не могла рассказать ему о том, что ей известно об убийстве Марии Брюховой.       Наконец, когда Штольманы были уже совсем недалеко от дома, она все-таки решилась:       – Яков Платонович, я должна кое-что вам рассказать...       – Слушаю, Анна Викторовна, – кивнул Яков и ободряюще улыбнулся.       – В общем, так уж получилось, – начала женщина, – что мы с Петром Ивановичем провели сеанс...       – Кто бы сомневался, – усмехнулся Яков и добавил: – Вызывали дух Марии Брюховой?       – Да, – подтвердила Анна, обрадованная тем, что муж отнесся к известию достаточно спокойно.       – И что же вам с Петром Ивановичем поведал дух этой несчастной девушки? – уточнил Яков.       – Видишь ли, незадолго до своей смерти Мария случайно стала свидетельницей весьма... пикантной ситуации, – осторожно рассказала женщина. – Я не знаю, кто эти мужчина и женщина – дядя предположил, что это мачеха девушки с молодым любовником – но все ее мысли были заняты одним вопросом – стоит ли рассказывать о том, что она видела, отцу или нет.       – Ты сможешь нарисовать этих людей? – спросил Яков Платонович.       – Уже, – кивнула Анна и, вздохнув, добавила: – только рисунки остались в моей комнате у родителей... Но ведь это ничего, правда? Я их сейчас еще раз нарисую!       – Хорошо, – кивнул Яков. – Это все?       – Нет, – покачала головой Анна, – она обдумывала что ей со всем этим делать, гуляя по парку или по лесу – я не совсем поняла... Потом услышала позади себя какой-то звук – хотела обернуться, но не успела – получила удар по голове и, видимо, умерла... Анна Викторовна помолчала, припоминая свое видение. Яков Платонович заметил, как ее рука непроизвольно потянулась к затылку, и недовольно нахмурился, понимая, что ей пришлось почувствовать во время этого спиритического сеанса... Он хотел что-то сказать, но Анна уже, как ни в чем не бывало, посмотрела на него любопытными васильковыми глазами и спросила:       – А тебе удалось что-нибудь узнать о Брюховых?       – Брюхов Алексей Иванович – купец второй гильдии, имеет скобяную лавку на Преображенской, – нехотя сообщил Штольман, – женат; имеет дочь Марию восемнадцати лет от первого брака, сына Александра шести лет от второго и падчерицу Веру шестнадцати лет. Кроме того, приказчик в лавке, с которым побеседовал Антон Андреевич, поведал, что Мария Алексеевна была просватана за сына купца первой гильдии Волкова из Твери, но почему-то категорически отказалась выходить за него замуж – скандал был громкий, и отец отправил ее в деревню к дальней родственнице.       – Интересно, а он знает, что девушка умерла? – задумчиво произнесла Анна и взглянула на Штольмана: – А вдруг это он ее и убил, а теперь рассказывает всем, что она у дальней родственницы в Тьмутаракани, никто ведь не станет проверять...       – Что-то он определенно знает, – кивнул Штольман. – Приказчик в лавке поведал Коробейникову, что некая девушка – служанка Марии, до того, как Брюхов объявил, что дочь уехала, успела рассказать, что та сбежала.       – Так надо допросить эту девушку-служанку, да и самого Брюхова тоже, – уверенно произнесла Анна Викторовна.       – Не могу, – помотал головой Штольман. – Пока у полиции нет хоть каких-нибудь подтверждений, что девушка мертва, у меня нет права допрашивать ни ее отца, ни кого-либо другого...       – Ну вот, – разочарованно прошептала Анна, – я так и знала, что нужно срочно найти ее тело...       – Но я поговорил с Николаем Васильевичем, – продолжил рассказ Яков, – он лично знаком с Брюховым, и сказал, что у меня есть сведения, что Мария умерла – он, конечно, запретил мне допрашивать Алексея Ивановича, но пообещал, что сам с ним поговорит. Яков Платонович довольно улыбнулся.       – Думаешь, поговорит? – засомневалась Анна.       – Поговорит, – уверенно кивнул Яков, – он ведь знает, что значит "сведения из надежного источника", и доверяет им, хотя и никогда в этом не признается... Женщина согласно кивнула и еще теснее прижалась к мужу. Некоторое время они шли молча, потом Анна спросила:       – Яша, а что с делом об убийстве Капустина?       – Убийца побывал в доме до нас – прошлой ночью, вскрыл пол...       – Что?! – Анна Викторовна замерла на месте.       – Анна Викторовна, не волнуйтесь, – Штольман улыбнулся и подхватил женщину под руку: – Он ничего не нашел.       – Хорошо, – вздохнула Анна.       – Сейчас там Ульяшин с тремя городовыми, утром его сменит Коробейников, а вечером – я, – сказал Яков и открыл дверь парадной.       – Ты? – переспросила Анна. – Но почему вечером? Это ведь значит, что ты пробудешь там всю ночь?       – Да, – кивнул Штольман, – думаю, он предпочитает приходить туда именно ночью.       – Почему? – удивилась Анна, глядя, как Яков отпирает дверь их квартиры.       – Потому что соседские собаки всегда воют по ночам... – Яков распахнул дверь и щелкнул выключателем электрического освещения.       – Яков Платонович, я не понимаю, – обиженно произнесла Анна переступая порог, – причем здесь соседские собаки?       – Об этом, Анна Викторовна, мы поговорим с вами в другой раз, – вкрадчиво произнес Яков и развернул Анну к себе лицом: – А сейчас у меня совсем другие планы...       ...Нарисовать портреты участников любовного свидания, которое видела Мария Брюхова, Анне Викторовне удалось только утром, пока закипал на печке чайник. После приготовленного на скорую руку завтрака Штольманы сразу же вышли из дома. На этот раз Яков Платонович решил сначала отвезти Анну к родителям и только потом ехать на службу. Он не стал заходить к Мироновым, а проводил жену до калитки, дождался, когда она помахала ему на прощание рукой и скрылась в доме, вскочил в пролетку и велел везти себя в полицейское управление. Ему не терпелось узнать, что произошло ночью в доме Бобылева-Капустина, хотя, судя по тому, что никаких новостей от дежурного не поступало – ждать результатов пока не приходилось.       Ульяшин уже отпустил свою команду по домам, а сам попивая горячий чай с баранками, ждал Якова Платоновича, чтобы доложить ему о том, что в его смену никаких "гостей" в дом не наведывалось, а Антон Андреевич со своей командой заступил на дежурство в доме в шесть часов утра.       Штольман выслушал доклад, кивнул и отпустил Ульяшина отсыпаться, не забыв напомнить, что ожидает его с командой в доме завтра утром.       Около полудня в кабинет вошел Николай Васильевич и, плотно прикрыв за собой дверь, свистящим змеиным шепотом напустился на Штольмана:       – Ну, знаете, Яков Платонович! Никогда Вам этого не прощу – поставили Вы меня в положение!..       – Ничего не понимаю, – опешил Яков Платонович, – Николай Васильевич, Вы о чем?       – Как это, о чем? – захлебнулся от возмущения Трегубов, – это же Вы просили меня поговорить с господином Брюховым о его дочери? Вот я и попытался, а он ответил: "С каких это пор господина полицмейстера интересуют отношения в семье?" Я – ему: "Мол так и так, есть сведения, что с Вашей дочерью неприятности - умерла..." А он прямо озверел, говорит, в деревне его дочь, у родни гостит! А дескать буду лезть в его частную жизнь, так он меня засудит! Меня - полицмейстера!       – Так, стало быть, опросить Марию Алексеевну возможности нет? – вкрадчиво вставил Штольман.       – Оставьте ваши штучки! – снова взвился господин Трегубов и добавил: – Я Вас прошу, нет – я Вам приказываю! Не смейте даже близко подходить к господину Брюхову или к членам его семьи!       – Слушаюсь, – кивнул Штольман. Трегубов недоверчиво посмотрел на на своего строптивого подчиненного и закончил:       – Во всяком случае до тех пор, пока вы не предъявите мне труп девицы... Полицмейстер размашисто перекрестился и добавил:       – Не приведи Господи...       – Так точно, Николай Васильевич, – наклонил голову Яков. Полицмейстер несколько раз глубоко вздохнул и снова посмотрел на Штольмана:       – Что там с засадой?       – Пока ничего, – пожал плечами Яков, – сейчас в доме Коробейников, вечером его сменю я, утром – снова Ульяшин... Пока преступник не появлялся, но он обязательно придет, я уверен.       – Яков Платонович, а может быть, нам самим поискать этот клад? – задумчиво спросил полицмейстер.       – Если убийца заметит нашу возню, он может больше не появиться, – покачал головой Яков Платонович. – Сейчас ему неизвестно, что мы знаем о сокровищах, и в этом наше преимущество. Думаю, он просто решил переждать некоторое время и убедиться, что полиция закончила все следственные действия и больше в доме не появится. Главное, его теперь не вспугнуть... Вот поймаем злодея, тогда и кладом займемся.       – Ну, гляди, Яков Платонович, как знаешь, – миролюбиво ответил Николай Васильевич, – главное, чтобы про этот клад никто не узнал.       – Само собой, Николай Васильевич, – согласно кивнул Яков.       – А откуда он взялся, этот клад? – спросил Трегубов.       – Есть мнение, что до того, как поселиться в Затонске, Филимон Бобылев был разбойником и в составе банды занимался грабежами, видимо, оттуда и сокровища... – усмехнулся Штольман.       – Ну, Яков Платонович, это уж Вы совсем... – Трегубов удивленно покачал головой, вышел из кабинета и осторожно прикрыл за собой дверь.       Штольман задумчиво посмотрел вслед полицмейстеру, сел за стол,вынул из ящика стола лист бумаги, окунул перо в чернильницу и начал составлять запрос в отделение полиции уездного города Торопец, Псковской губернии.       На составление документа Штольман потратил около получаса, когда документ был готов, он перелистал папку с делом Бобылева, вытащил из него страничку с портретом самого Бобыля, нарисованным Анной, тем, где он выглядел помоложе и вложил его в конверт вместе с запросом. После этого Штольман запечатал конверт и отнес его дежурному, чтобы с первой же оказией отправить на почту.       Утром Анна Викторовна застала Виктора Ивановича и Марию Тимофеевну за завтраком. Петр Иванович по своему обыкновению еще спал, поэтому, после того, как Миронов-старший укатил по делам, Мария Тимофеевна сейчас же заняла Анну просмотром модных журналов, которые Виктор Иванович исправно выписывал для своей супруги из столицы. Когда около полудня в гостиной, наконец, появился Петр Иванович, Анна вздохнула с облегчением и едва дождавшись, пока он позавтракает, потащила его на прогулку в сад, тем более, что несмотря на яркое солнце и безоблачное небо на улице немного похолодало.       Ночью прошел небольшой дождь, который прибил пыль и очистил воздух, избавляя город и его жителей от висевшей над ним неприятной серой мглы и делая воздух совершенно прозрачным. С самого утра ветер поменял направление и теперь дул с севера, принеся в город долгожданную прохладу и заставляя Анну Викторовну кутаться в теплую клетчатую шаль.       Вдоволь нагулявшись в саду, дядя с племянницей вернулись домой и сразу проскользнули на второй этаж, стараясь не попадаться на глаза Марии Тимофеевны. Однако, несмотря на то, что Анна очень хотела выяснить у духа девушки, где находится ее тело, вызвать ее никак не получалось. То ли дух не был расположен общаться, то ли беспокойство Анны за мужа мешало ей сосредоточиться, но сеанс не получился. Единственное, что удалось Анне Викторовне – это увидеть коротенькое видение какой-то узкой тропинки в лесу или в парке, которую она наверняка не смогла бы найти. Как бы то ни было, Анна бросила свои бесплодные попытки, тем более, что Мария Тимофеевна серьезно заинтересовалась, чем это занимаются дядюшка с племянницей в ее комнате так долго – как и Яков Платонович, Мария Тимофеевна тоже не ожидала ничего хорошего от этой беспокойной парочки.       После ужина Анна Викторовна рано ушла в свою комнату, сославшись на усталость. Она немного полистала книги, что еще оставались в ее комнате, и около десяти вечера легла спать. Однако заснуть ей долго не удавалось. Это была первая ночь после замужества, которую она была вынуждена провести одна. Сколько времени она провела беспокойно ворочаясь с боку на бок – она не знала, однако, должно быть все-таки задремала, потому что совершенно неожиданно очутилась в зимнем лесу...       ...Человек, скорчившийся под деревом в попытке хоть как-то согреться умирал и понимал это. Он шел до тех пор пока были силы, но голод, страшная боль в истерзанной спине и усталость заставили его остановиться и присесть под еловыми лапами, чтобы передохнуть, а через короткое время он понял, что больше не встанет. Им овладело безразличие. Он больше не чувствовал своих ног, да и руки его почти не слушались, зато боль в спине, терзавшая его несколько дней, почти стихла, или он просто привык к ней? Он закрыл глаза и перестал сопротивляться желанию заснуть, надеясь, что все очень скоро закончится – ночь была лунная и очень морозная. Его разбудил хриплый мужской голос, который прямо над его ухом хрипло произнес:       – Глянь-ка, Еремей, кажись, замерз кто-то... Замерзающий с трудом приоткрыл глаза и тут же ощутил, что его сильно хлопнули по плечу – боль резанула с такой силой, что он громко застонал.       – Живой, – удовлетворенно произнес другой голос, должно быть, это и был Еремей, и добавил: – Ну-ка, мужики, берите-ка его под руки и тащите в землянку, все-таки, божья душа, не бросать же его здесь.       Потом он почувствовал, как его немилосердно подхватили под руки, выдернули из сугроба и куда-то поволокли... Должно быть, он время от времени впадал в беспамятство, потому что даже не представлял сколько времени заняла дорога до землянки, о которой упомянул Еремей.       Окончательно он пришел в себя возле небольшой, сложенной из старых кирпичей и небольших валунов, пылающей жаром печки. Кто-то стащил с него старые валенки и теперь он чувствовал, как миллионы острых иголок вонзаются в его руки и ноги. Было больно, но он знал, что это хорошо – значит руки и ноги не были отморожены и сейчас их чувствительность возвращалась. Он пошевелился, пробуя сесть, но сейчас же снова застонал от боли.       – Погоди-погоди, сейчас помогу, – доброжелательно произнес уже знакомый голос, принадлежащий Еремею. Он открыл глаза и увидел прямо перед собой веселую бородатую физиономию – из под лохматых бровей на него с сочувствием и любопытством смотрели озорные черные глаза. Мужичок осторожно помог ему привстать и попытался стянуть с его плеч старенький пахнущий овчиной полушубок. Это снова оказалось очень болезненно, но на этот раз ему удалось сдержать стон, и только громко крякнуть.       – Ух, ты! Досталось тебе, паря! – присвистнул Еремей глядя на пропитавшуюся кровью и прилипшую к его спине холщовую рубаху. – Кто ж тебя так?       – Известно кто, – каким-то чужим хриплым голосом ответил он, – барин...       – Беглый? – спросил Еремей.       – Беглый, – подтвердил он и хмуро взглянул на своего собеседника: – А вы кто такие?       – А мы люди вольные, – хмыкнул Еремей, – разбойнички...       ...Анна вздрогнула и открыла глаза. Если бы не ледяной холод и не имя Еремей, наверное, она бы решила, что это просто сон. Женщина села и поежилась, потом стащила со спинки кровати шаль и укуталась в нее и снова нырнула под одеяло, стараясь согреться. Почему скрытный и нелюдимый Филимон Бобылев, так отзывались о нем все, кто его знал, решил показать ей кусочек своей жизни? Она не знала, однако теперь стало понятно, как он оказался в банде Еремея, а о том что с ним произошло до этого, Анна догадывалась.       Женщина немного полежала, согреваясь, пока не услышала, как часы в гостиной на первом этаже пробили семь раз. Анна вздохнула и решила вставать. Утром, провожая ее к родителям, Яков Платонович пообещал, что обязательно заедет к Мироновым на завтрак, если, конечно не произойдет ничего неожиданного.       Когда Анна Викторовна спустилась вниз, с кухни уже распространялся аромат свежеиспеченного хлеба. Последнее время она почти отвыкла от этого вкусного, возбуждающего аппетит запаха – хлеб ей приходилось покупать в булочной недалеко от их дома. Он тоже был очень вкусный и свежий, но все-таки не такой, каким многие годы баловала Мироновых Прасковья. Анна улыбнулась и пошла на кухню поздороваться с верной помощницей.       К завтраку Яков Платонович не появился и Анна уже начала немного беспокоиться. Виктор Иванович собираясь в суд, похлопал ее по плечу и успокоительно произнес:       – Не переживай, служба есть служба, он обязательно приедет.       – Я понимаю, – кивнула Анна и, вздохнув, добавила: – Но все равно волнуюсь...       – Я знаю, – кивнул Миронов-старший. Он поцеловал дочь и вышедшую его проводить жену и в прекрасном расположении духа отправился по делам.       Петр Иванович, как водится, не спешил выходить из своей комнаты. Мария Тимофеевна с Прасковьей засобирались на рынок и стали звать Анну с собой, но она конечно же отказалась, надеясь, что муж появится с минуты на минуту. Однако Штольман приехал на полицейской пролетке, которой почему-то управлял сам, только около полудня. Анна, которая, все еще кутаясь в шаль, сидела с книгой на веранде, уронила книгу и бегом бросилась ему навстречу.