Два дела Анны Штольман

      Было только без четверти восемь, когда Антон Андреевич, пребывающий в превосходном настроении от того, что накануне ему таки удалось уговорить прачку отчистить его щегольской костюм от присохшей земли и, главное, подождать с оплатой до следующего жалования, распахнул дверь в их с Яковом Платоновичем кабинет и остолбенел.       – Здравствуйте, Антон Андреевич, – улыбнулась Анна Викторовна, которая, как ни в чем не бывало сидела на своем любимом месте возле стола с самоваром – о том, чтобы в нем всегда была кипяченая вода неукоснительно заботился дежурный – и осторожно размешивала в стакане в мельхиоровом подстаканнике дымящийся ароматный чай.       – Доброе утро, Анна Викторовна, – очнувшись произнес Коробейников и, улыбаясь, добавил: – безмерно рад видеть вас в нашей скромной обители.       – Я тоже рада Вас видеть, – кивнула она, едва сдерживая улыбку – Антон Андреевич всегда любил изъясняться витиевато – и поспешно добавила, объясняя свое присутствие в кабинете: – А Яков Платонович пошел к Николаю Васильевичу – сейчас поедем искать тело Маши Брюховой.       – В самом деле? – удивился Коробейников. – А где?       – Мы думаем, что ее убили в городском парке, – вздохнула Анна, – там и будем искать...       – Понятно, – согласно кивнул Коробейников, который на самом деле мало что понимал, с чего вдруг Анна Викторовна с Яковом Платоновичем решили, что девушку убили в парке? Но, как бы то ни было, сам он должен был отправляться в дом купца Брюхова и опрашивать прислугу, если, конечно, означенный Яков Платонович не придумал для него какого-то другого задания. Антон Андреевич вздохнул и пошел к своему столу – нужно было подготовиться к допросу многочисленной, как ему почему-то казалось, прислуги в усадьбе купца Брюхова - отца пропавшей девушки.       Коробейников вынул из стола стопку бумаги, потом подумал и начал чинить перья, продолжая украдкой посматривать на Анну Викторовну, которая осторожно пила горячий чай. Антону Андреевичу показалось, что сегодня она как-то особенно хороша – огромные голубые глаза сияют, на щеках играет легкий румянец, а губы время от времени складываются в легкую улыбку... Антон Андреевич помотал головой, отгоняя от себя совершенно неуместные мысли о том, отчего у юной особы, всего несколько недель назад вышедшей замуж, ранним утром может быть такое чудесное настроение... Потом он вдруг вспомнил эти же глаза декабрьским днем, когда они вместе с их обладательницей в какой-то лихорадочной горячке гонялись за тенью исчезнувшего Штольмана, а вместо этого нашли на складе бездыханное тело его подручного – Жука. Тогда эти глаза в один миг стали серыми и безжизненными, словно что-то потухло внутри самой барышни Мироновой. Он-то, грешным делом, в тот момент даже обрадовался, думал, что вот сейчас Анна Викторовна, наконец-то, спросит дух убиенного о том, что произошло в гостинице, отчего весь коридор залит кровью и почему на нем одежда Якова Платоновича и где, наконец, он сам; а она взглянула на него растеряно и беспомощно и одними губами прошептала: "Я не могу ..." Тогда ему показалось, что произошло что-то непоправимое и его сердце оборвалось, и он все-таки сказал ей вслед то, что, наверное, должен был сказать глядя в глаза: "Я люблю Вас, Анна Викторовна..." С тех пор он не раз думал, что, пожалуй, это даже хорошо, что тогда она его не услышала, и все сложилось так, как и должно было сложиться: она все-таки нашла Штольмана – нашла, чтобы вытащить его с того света. Во всяком случае, именно так считал сам Яков Платонович, о чем и поведал ему за бутылочкой коньяка в их кабинете, когда через несколько дней после своего возвращения в Затонск, специально пришел в управление полиции, чтобы сообщить ему о том, что сделал Анне Мироновой предложение и получил не только ее согласие, но и благословение ее батюшки Виктора Ивановича. А потом в маленькой деревянной церквушке, за несколько верст от Затонска – куда едва поместились только самые близкие для Анны Викторовны и Якова Платоновича люди, в числе которых оказался и он сам – он видел, как она счастлива, и точно знал, что, как не грустно было это осознавать, но никогда ее глаза не сияли бы так, если бы на месте Якова Платоновича по какому-то недоразумению оказался другой...       – Антон Андреевич, – "разрывая паутину грез", как, наверное, выразился бы сам Коробейников, весело произнес вошедший в кабинет Штольман, – очень хорошо, что Вы уже здесь – собирайтесь, сейчас выезжаем, подвезем Вас с Ульяшиным до дома Брюхова.       – Как? – удивился тот. – Анна Викторовна сказала, что вы в городской парк собираетесь...       – Вот именно, Антон Андреевич, именно в городской парк, – усмехнулся Яков и подошел к жене: – Анна Викторовна, можем ехать. Анна Викторовна кивнула и, опасаясь чтобы у нее снова не закружилась голова, как накануне, осторожно встала, опираясь на руку мужа:       – Я готова, Яков Платонович.       Возле полицейского управления стояли целых две полицейские пролетки: в первую сели сами Штольманы, Антон Андреевич и Ульяшин; во вторую загрузилась, так называемая, "похоронная команда" – несколько полицейских с лопатами, топорами, брезентом и багром – которые и должны была заняться извлечением тела из земли, воды или еще откуда-то, где оно будет обнаружено.       Анну Викторовну, которая привыкла к тому, что полиция подключалась к ее расследованию, в тот момент, когда ей уже удалось что-то обнаружить, вдруг охватили сомнения – вдруг девушка не пойдет на контакт и не поможет ей найти тело, что тогда? Всю дорогу она была тиха и задумчива, в то время как Штольман объяснил своим помощникам где находится калитка в проулок, ведущий к ограде городского парка и даже показал ее, велев кучеру проехать мимо. Именно через эту калитку и вышла Мария Брюхова в день своего исчезновения, и через нее же за ней последовал убийца – в том, что это был кто-то из обитателей дома, Яков не сомневался.       Они с Анной Викторовной выбрались из пролетки, которая повезла Коробейникова с Ульяшиным к главному входу в усадьбу, возле самого пролома в ограде парка. "Похоронная команда", которая отправилась туда короткой дорогой уже ожидала их на месте. Ощущая на себе любопытные взгляды полицейских – некоторым из которых еще не приходилось видеть, как именно Анна Викторовна помогает полиции в работе – женщина окончательно смутилась. Она взяла мужа под руку и потянула в сторону.       – Яков Платонович, а если у меня не получится? – прошептала она и, отвечая на удивленный взгляд Якова, добавила: – Если она не захочет помогать, я не смогу найти ее тело...       – Значит будем действовать по старинке, – улыбнулся Яков, – станем прочесывать парк, пока не найдем захоронение.       – Если оно вообще там есть, – вздохнула Анна и спохватившись добавила: – Кстати, мне сегодня приснилось, что Маша прячется в кофре и закрывает крышку изнутри...       – То есть, она хотела сказать, что ее тело спрятано в кофре? – нахмурился Яков. – А где сам кофр?       – Не представляю, – развела руками Анна и добавила: – Возможно, это был просто сон...       – Ладно, как бы то ни было, действуем по плану, – решил Яков и обратился к полицейским: – Ждите здесь, как только будут новости, я вам сообщу.       Он помог Анне Викторовне забраться на кирпичный фундамент оставшийся от кованой решетки, легко соскочил вниз с другой стороны и осторожно подхватил ее за талию. Оказавшись в объятиях мужа, Анна, конечно же, вспомнила их страстный поцелуй, украденный у бдительной Олимпиады Тимофеевны за несколько дней до свадьбы – ведь все произошло именно на этом месте – и, взглянув на мужа, лукаво улыбнулась, будто проверяя, помнит ли он. Судя по его взгляду, он помнил. Однако, поскольку сейчас за ними с большим интересом следили несколько пар глаз полицейских, то повторение пройденного пришлось отложить. Яков вздохнул и неохотно отпустил Анну Викторовну, позволяя ей сделать шаг назад и осмотреться. Во всяком случае, прямо здесь духа Маши не было. Женщина вздохнула и неторопливо пошла по тропинке в глубь парка, Якову ничего не оставалось, как последовать за ней.       Анна неспешно шла по дорожке и если бы не цель, с которой они здесь находились, то утренняя прогулка по парку могла бы быть очень приятной. Несмотря на то, что день снова обещал быть жарким, в лесу – а именно так и выглядел парк вдали от главной аллеи – было еще прохладно. Солнце, которое в двадцатых числах июня в половине девятого утра поднимается уже достаточно высоко, изрядно припекало. Но в тени высоких деревьев – где на траве и нижних ветках кустов еще блестела не успевшая высохнуть роса, а воздух был напоен ароматом трав и цветов – было прохладно. Пожалуй, получать удовольствие от прогулки мешал еще и рой комаров, окруживший их с Яковом сразу, как они оказались в парке, и с громким противным гудением неотступно следующий за ними. Предполагая такую вероятность – комары и мошки никогда не являлись редкостью в Затонске и его окрестностях – Анна предусмотрительно оделась в платье с длинным рукавом, спрятала руки в перчатках из тончайшего шелка, которые тем не менее делали их неуязвимыми, лицо она прикрыла кружевной вуалью сразу как только оказалась в парке.       Сколько времени уже продолжалась их прогулка Анна не знала, но ей казалось, что едва ли они ушли далеко. Время от времени она останавливалась, закрывала глаза и несколько раз произносила имя Марии Алексеевны Брюховой, однако девушка не появлялась. Когда перед Анной возникла развилка – тропинка делилась на две – ее уже начало терзать беспокойство...       Дух девушки появился так неожиданно, что Анна Викторовна с трудом успела сообразить, что дуновение холодного колючего ветерка есть не что иное, как спутник и компаньон духа, а не просто налетевший откуда ни возьмись сквозняк. Маша стояла к ним спиной на самой развилке, словно сомневалась в том, куда идти дальше. Наконец, она то ли что-то вспомнила, то ли заново приняла решение и уверенно шагнула влево. Анна вздохнула с облегчением, оглянувшись шепнула Якову: "Она здесь" - и поспешила следом.       Через пару минут весьма резвой погони за духом Яков неожиданно понял, что все комары и мошки исчезли, как по мановению волшебной палочки. Поразмыслив, он решил что произошло это ровно в тот момент, когда Анна увидела дух, точнее, он подумал, что она увидела дух – сам-то он видел только, что она резко остановилась и замерла. Должно быть соседство с духами не нравилось даже таким зловредным насекомым, как комары и мошки, подумал Штольман и усмехнулся.       Их путешествие вглубь парка продолжалось довольно долго. Девушка то почти совсем исчезала на солнечных полянках, через которые пролегал их путь, то снова появлялась в тени деревьев и кустарников. Еще дважды тропинка раздваивалась, становясь все менее заметной – Яков каждый раз заламывал ветку дерева либо куста, обозначая ту сторону, куда надлежало следовать – однако Мария Алексеевна, а следом и Анна Викторовна двигались очень уверенно.       Должно быть прошло не менее четверти часа до того, как дух Маши замедлил свое движение и, свернув с уже едва заметной тропинки, исчез в зарослях боярышника. Анна Викторовна остановилась и попыталась снова ее вызвать, однако Мария Алексеевна являться больше не пожелала – то ли окончательно утратила интерес к происходящему в мире живых, то ли решила, что показала уже достаточно и предлагала им дальше действовать самим.       Анна Викторовна растерянно оглянулась на мужа.       – Она снова сбежала, – сказала она обиженно и вдруг ощутила жесточайший приступ дурноты. Зажав рот носовым платком она оттолкнула Якова и пробежала несколько шагов обратно по едва заметной тропинке. Приступ миновал так же неожиданно, как и появился. Анна с облегчением вздохнула и сразу же поняла, что стало его причиной. Своим обострившимся, как ей казалось, в последнее время чутьем женщина отчетливо уловила сладковатый запах гниения и быстро метнулась за деревья...       – Аня, Господи! Что происходит? Тебе плохо? – взволнованно спросил Яков, бросаясь следом.       – Прошу тебя, не надо ко мне подходить! – отчаянно крикнула Анна Викторовна – не хватало еще, чтобы Яков увидел ее в таком виде, и уже спокойнее добавила: – Кажется, мне уже лучше..       Взволнованный и обескураженный Яков замер на месте, не зная, что предпринять. А она кое-как привела себя в порядок – слава Богу, ей удалось не испачкаться – и, выходя на тропинку к испуганному и встревоженному мужу, уже вполне спокойно спросила:       – Ты чувствуешь этот запах?       – Какой запах? – нахмурился Штольман и старательно принюхался, однако его нос, обычно отличавшийся хорошим обонянием, не улавливал никаких запахов нехарактерных для лесной тропинки жарким утром.       Анна досадливо качнула головой и сделала несколько осторожных шагов к зарослям боярышника – очередное дуновение ветра, снова заставило ее зажать нос и рот рукой. Яков поспешно достал из кармана белоснежный носовой платок и протянул его жене.       – Там, – пробубнила та, зажимая нос и показала на заросли.       – Как ты? – озабоченно уточнил он, приобняв жену за талию, прикидывая, может ли он оставить ее одну на несколько минут.       – Хорошо, – несколько раздраженно ответила та, не опуская руку с платочком от носа, и еще раз махнула рукой в кусты: – Ступай уже...       – Аня, Бога ради, будь здесь, никуда не уходи, – произнес он, посмотрел на Анну Викторовну и добавил: – если что – кричи.       – Я вон там, в тенечке подожду, – кивнула Анна, все еще зажимая нос, и показала на поваленное дерево в нескольких шагах от того места, где они стояли и прошептала: – надеюсь, что там не пахнет...       Штольман посмотрел на заросли, понимая, что он и сам-то через них не пролезет, а уж протащить тело мертвой девушки... и медленно пошел вокруг, пытаясь обнаружить проход.       Анна Викторовна подошла к упавшему дереву и осторожно отняла от лица платочек – вроде бы тошнотворного запаха она больше не ощущала. Женщина вздохнула и присела на толстый ствол, который при жизни, должно быть, был осиной.       Яков Платонович, которого в данный момент больше всего занимало странное недомогание жены, с трудом сосредоточился на поиске прохода, по которому убийца мог протащить труп, а после, как он предполагал, и кофр – ну, или тяжеленный кофр с телом внутри. Ясно, что оставлять такую громоздкую вещь в доме было нельзя – рано или поздно на него обязательно бы кто-нибудь наткнулся и тогда версия с бегством Марии Алексеевны из дома сразу бы рассыпалась. Внезапно внимательный взгляд сыщика зацепился за ствол деревца на котором отчетливо проступали уже успевшие немного затянуться царапины. Конечно, с того момента, как здесь что-то тащили прошло больше месяца, но кое-что, пожалуй, еще можно было заметить. Присмотревшись, Яков обнаружил еще несколько царапин и сломанных веток – едва распустившаяся на них месяц назад листва теперь пожелтела и скукожилась. Осторожно раздвигая ветви тростью, Штольман сделал еще несколько шагов и наконец тоже ощутил приторно-сладкий запах гниющей плоти. Яков покачал головой – похоже, его супруга обладала нюхом, не хуже, чем породистая легавая. После того, как он продвинулся еще немного, ему пришлось закрыть нос рукавом – запах становился совершенно невыносимым. Ориентируясь по сломанным, а иногда и срубленным топором веткам, он наконец оказался в самом центре зарослей кустарника. Здесь они немного расступались, со всех сторон окружая небольшое продолговатое углубление в земле, похоже, естественного происхождения – как предположил Яков Платонович, в нем весной скапливалась талая вода. Вся яма была густо завалена толстыми ветвями боярышника, которые, если судить по их гладким заостренным концам были срублены топором. Яков подошел ближе и осторожно сдвинул ветки тростью, заставляя с гудением взлететь в воздух тучи насекомых – под ветками обнаружился большой кожаный кофр, а чудовищный запах и жирные разводы на стенках не оставляли сомнений в его содержимом. Если бы Яков обладал даром своей супруги, то в этот момент он увидел бы рядом с собой девушку, которая пригорюнясь склонилась над собственным телом.       Спустя примерно полчаса Штольман, отряхиваясь от веток и паутины, выбрался обратно на тропинку – Анна Викторовна мирно сидела на поваленном дереве и нежно обнимала тонкую березку, что росла рядом. Вздохнув с облегчением, Яков Платонович быстро пошел к ней.       – Нашел? – спросила Анна, поднимая на мужа глаза.       – Да, – кивнул Яков и добавил: – там в кустах стоит заваленный ветками кофр, я его не открывал – думаю, лучше это сделать в мертвецкой у Александра Францевича.       – Бедная девочка, – вздохнула Анна и предложила: – Может быть, ты пойдешь за полицейскими, а я дождусь вас здесь?       – Аня, мне кажется, тебе незачем здесь оставаться, – покачал головой Яков. – Пойдем вместе, я отправлю тебя к родителям на полицейской пролетке.       – Хорошо, – послушно согласилась Анна Викторовна и осторожно поднялась, опираясь на руку мужа, она и правда чувствовала себя не особенно хорошо и винила во всем пирожное с кремом, которое съела сегодня утром в гостиничном буфете, куда они с Яковом Платоновичем заскочили до того, как приехать в управление полиции.       Когда начальник сыскного отдела, поддерживая под руку утомленную походом супругу, вернулся к проему в парковой ограде, измаявшиеся ожиданием полицейские кружком сидели на траве, а разнузданная полицейская лошадка, что-то пощипывала, медленно передвигаясь вдоль дороги с наружной стороны парка.       Обрадованные появлением начальника полицейские поднялись ему навстречу, с сочувствием поглядывая на бледную и уставшую Анну Викторовну.       – Значит так, – подойдя к полицейским произнес Яков Платонович, – похоже, тело мы нашли, так что собирайтесь.       Те нестройно загалдели и двинулись к пролетке за своим нехитрым скарбом, а Штольман обратился к кучеру:       – Сначала отвезешь Анну Викторовну на Царицынскую; потом предупредишь доктора Милца, что нам понадобится его помощь; а после поезжай к ломовым за подводой – надо будет доставить тело в мертвецкую.       – Будет сделано, Яков Платонович, – кивнул кучер и резво потрусил к отдохнувшей лошадке. Яков Платонович помог молчаливой Анне Викторовне перебраться через рассыпающийся кирпичный фундамент, подсадил ее в пролетку и взял за руку:       – Приеду, как только смогу, – прошептал он и поцеловал ее ладошку. Анна улыбнулась – так он делал, когда не имел возможности поцеловать ее по-настоящему: – Не волнуйся за меня, я сейчас выпью маминого чаю с мятой, потом – Прасковьиного с ромашкой, отдохну, и все будет хорошо...       Штольман проводил отъезжающую пролетку долгим задумчивым взглядом, улыбнулся и помотал головой, словно не веря тому, о чем вдруг подумалось. Потом повернулся к "похоронной команде", которая весело переглядываясь и улыбаясь, наблюдала за прощанием их строгого и требовательного, но справедливого начальника со своей юной супругой.       – Готовы? – спросил Штольман, обращаясь к полицейским.       – Так ить, всегда готовы, Яков Платонович, – за всех ответил самый старший.       – Ну, тогда пошли...       Слава Богу, прислуги в доме купца Брюхова оказалось не так уж и много – всего человек десять, иначе бы им и за три дня не управиться, устало подумал Антон Андреевич и еще раз перечитал последний протокол допроса. Прачка Татьяна Лопатина в день исчезновения Марии Брюховой отбеливала и крахмалила салфетки для приема, который должен был состояться на другой день. Развешивая те самые салфетки на заднем дворе, она видела, как Мария Алексеевна быстро пробежала мимо и вышла через калитку в проулок. Было это около часу дня – Татьяна запомнила время, потому что когда выходила с бельем во двор, кухарка кричала на своего помощника, что уже час дня, а у него ничего не готово. А когда она возвращалась в свою прачечную, после того, как развесила белье, то встретила и Ваську Щипачева – того самого черноглазого и светловолосого "Аполлона", что нарисовала Анна Викторовна – его портрет показал ему Яков Платонович. Тот с топором в руках тоже вышел из калитки в проулок – она еще удивилась: вроде дров давно не привозили, куда он с топором-то пошел? Антон Андреевич удовлетворенно улыбнулся, довольный собой. Еще одного свидетеля удалось обнаружить Ульяшину: тот самый помощник кухарки – пацан лет пятнадцати, что выполнял на кухне всякую грязную работу и на которого та ругалась в час дня, видел, как означенный Василий Щипачев входил в калитку около половины четвертого, он как раз выносил помои после обеда. В общем, Яков Платонович, как всегда оказался прав, собирая протоколы допросов, думал Коробейников. В этот момент в кабинет господина Брюхова вошла его супруга Анастасия Львовна:       – Надеюсь, вы закончили свои вопросы... допросы? – уточнила она, полностью игнорируя Ульяшина, который не вызвал ее интереса своей полицейской формой, и останавливаясь перед Антоном Андреевичем так, чтобы тот мог увидеть достаточно в глубоком вырезе ее домашнего платья.       Коробейников сглотнул, стараясь оторвать взгляд от вздымающейся пышной груди хозяйки дома и, заикаясь, произнес:       – Все закончили,.. премного благодарны за оказанное полиции содействие...       – Ах! Перестаньте! – жеманно отмахнулась Брюхова. – Лучше скажите, узнали что-то новое? Где искать Марию Алексеевну?       – Не могу знать-с, это Вам надо обратиться к начальнику сыскного отдела Якову Платоновичу Штольману, – прижимая к груди свои бумаги, замотал головой Антон Андреевич и, осторожно пробираясь к двери, спросил: – Разрешите, мы пойдем?       – Извольте, – милостиво разрешила Анастасия Львовна, пропуская Коробейникова: "Экий бестолковый полицейский!" Тот отчаянно махнул рукой оторопевшему Ульяшину и почти бегом устремился к выходу. Обалдевший Ульяшин не стал дожидаться, пока внимание хозяйки дома переключится на него, и быстро рванул следом за Коробейниковым. Анастасия Львовна, которая надеялась выяснить, что именно удалось узнать полицейским, досадливо топнула ногой. Из сбивчивых и невнятных ответов прислуги на вопрос, о чем именно их спрашивали на допросе, она ничего толком не поняла, а ей бы очень хотелось знать куда именно движется расследование. Она еще немного постояла в кабинете мужа, который сегодня снова был в отъезде и должен был вернуться только завтра днем, поправила и без того безупречную прическу и улыбнулась открывающимся на сегодняшнюю ночь перспективам – тем более, что вопрос с вечно сующей нос в чужие дела мерзкой девчонкой был решен. Куда бы не шло полицейское расследование – она не собиралась лишать себя удовольствия, а пригрезившееся вдруг тело молодого белокурого любовника заставило ее холодное, расчетливое сердце затрепетать в предвкушении ночных утех.       Кучер остановил полицейскую лошадку, спрыгнул с козел и помог Анне Викторовне выбраться из пролетки. Та благодарно ему улыбнулась и открыла калитку. Кучер подождал пока она войдет в дом и с чистой совестью отправился выполнять следующее поручение Якова Платоновича, а именно – отправился предупредить доктора Милца о том, что к нему в мертвецкую сегодня доставят на экспертизу тело убиенной девушки, а оттуда – за подводой.       Анна вошла в прохладную полутемную прихожую и опустилась на мягкий, обитый бархатом диванчик, который всего пару недель назад привезли из Петербурга – Виктор Иванович заказал его во время своей последней поездки.       – Аннушка, что случилось? – взволнованно спросила Мария Тимофеевна, быстро выходя из гостиной. – На тебе лица нет.       – Мама, ничего страшного, – устало ответила Анна Викторовна, – просто съела сегодня в буфете пирожное с кремом, а оно, похоже, оказалось несвежим...       – Аннушка, ты прямо как маленькая, – всплеснула руками Мария Тимофеевна. – Разве можно в такую жару есть пирожные да еще с кремом? Я немедленно пошлю Прасковью за Александром Францевичем!       – Мама, не выдумывай! – устало мотнула головой Анна и вздохнула, поднимаясь: – У Александра Францевича сегодня и без меня работы будет предостаточно – лучше попроси Прасковью заварить чаю с мятой или с ромашкой, а я пойду к себе – отдохну...       – Сейчас же попрошу, – закивала Мария Тимофеевна, помогая дочери, – только провожу тебя наверх... Ну как же так можно? Вот помню – было тебе лет восемь или девять, мы тогда гостили у моей тетушки Клеопатры – царствие ей небесное – так ты тогда съела целое блюдо французских пирожных... Ой, что с тобой потом было!..       – Мама! Прошу тебя, попроси сделать чаю, – прервала матушку Анна, которой сейчас совершенно не хотелось вспоминать о том, что именно с ней было после целого блюда французских пирожных, собственно говоря, она даже не помнила в своей жизни такого события.       – Хорошо-хорошо! Уже иду, – снова закивала Мария Тимофеевна и поспешила на кухню, тем более, что они уже поднялись на второй этаж и стояли перед дверью в комнату Анны.       – Прасковья! – услышала Анна, – Немедленно завари для Аннушки чаю с мятой и добавь туда ромашку! Она опять наелась пирожных!       Анна покачала головой – все-таки матушка была неисправима. Она вошла в свою девичью комнату, вздохнула знакомый с детства запах и притворила за собой дверь. Потом неспеша сняла с себя платье – шляпку с кружевной вуалью и шелковые перчатки она оставила в прихожей – расстегнула и сбросила ненавистный корсет и, наконец-то вздохнула полной грудью. Потом достала из шкафа легкое домашнее платьице из набивного ситца в мелкий горошек и, пользуясь тем, что вокруг ни души, отправилась в ванную комнату, которая располагалась почти напротив ее комнаты, в одном нижнем белье.       Анна умылась холодной водой, немного подумала и обтерлась влажным полотенцем – ей все еще казалось, что не только ее одежда, но и кожа пропиталась отвратительным запахом смерти. Она искренне посочувствовала Якову Платоновичу и всей "похоронной команде", которым предстояло извлечь и доставить страшную находку в мертвецкую и, конечно же, доктору Милцу, который должен был проводить экспертизу. Как только она об этом подумала, как сейчас же ощутила подкатывающий к горлу ком... С трудом заставив себя не думать о деле Маши Брюховой, Анна Викторовна вернулась в свою комнату. Поднос с большим и маленьким чайниками; сахарницей, в которой лежали несколько белоснежных кусочков колотого сахара; вазочкой с ее любимым вишневым вареньем; еще одной вазочкой с рассыпчатым домашним печеньем и баранками и чашка с блюдцем уже стоял на столе. Женщина не торопясь подошла к окну и распахнула его настежь. Комната тотчас наполнилась знакомыми с детства звуками и запахами: здесь были и шелест листьев в кронах старых лип, и чириканье воробьев в кустах сирени под самым окном, и аромат цветущих левкоев, которые так любила Мария Тимофеевна, и который перебивал даже аромат стоящего на столе чая с мятой. Анна вдохнула, стараясь подольше задержать дыхание... Однако, что-то вызвало ее беспокойство, ей снова показалось, что ее ноздри щекочет все тот же жуткий запах разлагающейся плоти. Женщина, стараясь не дышать, осторожно обернулась. Подумав, что источником запаха может быть ее платье, она все так же не дыша подняла стул, на котором оно лежало, и вынесла его в коридор, решив, что попозже попросит Прасковью отнести его прачке, и плотно притворила дверь в комнату. Несмотря на то, что больше острых приступов тошноты не было, она постоянно постоянно испытывала легкую дурноту и очень надеялась, что чай поможет ей от нее избавиться. Спустя час, напившись чаю с печеньем, Анна почувствовала себя значительно лучше. За это время Мария Тимофеевна дважды поднималась на второй этаж, осторожно стучала в дверь и спрашивала дочь о ее самочувствии. Анна отвечала, что ей значительно лучше, но спускаться вниз она пока не собирается. Когда стук в дверь раздался в третий раз, Анна Викторовна как раз взяла книгу и прилегла на кровать – стараясь оставаться спокойной, она уже собиралась в третий раз сообщить, что с ней все хорошо, как неожиданно услышала голос Петра Ивановича:       – Аннет, можно к тебе?       – Дядя! – обрадовалась Анна. – Конечно, входи! Как же я рада тебя видеть! В приоткрытую дверь показалась взъерошенная голова Петра Ивановича, а следом и он сам.       – А уж я-то как рад, – ответил дядюшка.– А чем провинилось твое платье, которое ты выставила за дверь?       В одной руке он держал графинчик с янтарной жидкостью, в которой Анна немедленно опознала рябиновую наливку, а в другой рюмку.       – Приготовила его для прачки – не обращай внимания, – махнула рукой Анна и удивленно приподняла брови, глядя на предметы в его руках.       – С приятелем вчера встречался, – пожал плечами Миронов-младший, объясняя племяннице наличие графина и рюмки. – А это так – для здоровья – что-то с утра голова побаливает.       Он аккуратно поставил свою драгоценную ношу на стол, полюбовался ее янтарным цветом и подошел к племяннице, которая подобрав под себя ноги сидела на кровати:       – А тут твоя Maman вопит про чай с мятой... Аннет, что случилось? Ты заболела? – он осторожно пощупал ее лоб рукой и продолжил: –Говорит, что ты снова отравилась какими-то пирожными...       – Ну, ты же знаешь маму, – устало пожала плечами Анна и добавила: – Съела утром пирожное с кремом, а теперь меня мутит – должно быть, оно просто было несвежим... А она вдруг ни с того ни с сего вспомнила, как я в детстве наелась французскими пирожными у бабушки Клеопатры. Я даже не помню, когда такое было...       – У твоей бабушки Клеопатры – покойницы наесться можно было только паренным горохом, да и то в базарный день – на редкость была скупая старушонка. Виктор и тот удивлялся, – произнес Петр Иванович и подозрительно посмотрел на Анну: – А скажи-ка, дорогая племянница, и давно ли тебя "мутит"?       – Да я же говорю, сегодня после пирожного, – Анна задумчиво посмотрела на дядюшку, – Правда, было еще раз, – и поспешно добавила, – но тогда пряник был старый и долго пролежал в шкафу... Да еще эта жара! У меня тут вчера даже голова закружилась.       – А-а,.. жара, значит? – протянул Миронов и уточнил: – А ты мужу-то рассказала о своем самочувствии?       – Конечно, рассказала, – кивнула Анна.       – А он что?       – А что он? – удивилась Анна и махнула рукой: – Да, ерунда это все! Вот закончится этот невыносимый зной и все пройдет!       И сейчас же спохватилась:       – Да! Я же забыла сообщить тебе самое главное – сегодня утром мы нашли тело Маши Брюховой!       – Правда? А где? – заинтересовался Миронов.       – Как и предполагал Яков – в городском парке, – довольно сообщила Анна.       – Но, как я понимаю, без твоей помощи не обошлось? – уточнил дядюшка.       – Скорее уж, не обошлось без помощи самой Маши, – печально вздохнула Анна и добавила: – Кстати говоря, может быть, поэтому мне и стало плохо – ты не представляешь, какой там был запах!       Анну передернуло от одного воспоминания о том, что она почувствовала в парке.       – Понятно, – кивнул Миронов-младший и ободряюще потрепал племянницу по плечу, – значит, ждать Якова Платоновича к ужину особого смысла не имеет?       – Наверное, – вздохнула Анна Викторовна.       Петр Иванович задумчиво кивнул, а про себя подумал, что не хватало еще объяснять новоиспеченному зятю, от чего замужних женщин "мутит" по утрам. Он еще немного подумал о том, что, кажется, совсем не прочь обзавестись внуком или внучкой и мечтательно улыбнулся.       – Да! – вдруг вспомнил Петр Иванович. – А как поживает клад в доме Бобылева? Антону Андреевичу удалось его обнаружить?       – Нет, к сожалению, – покачала головой Анна и весело улыбнулась: – Яков говорит, что они перекопали весь двор и сад, но так ничего и не нашли.       – А я сразу говорил, что без тебя им не обойтись! – кивнул Петр Иванович и добавил: – Бери-ка ты это дело в свои руки, уверен, что Бобыль сам все тебе покажет и расскажет, только попроси...       – В этом-то и загвоздка, – улыбнулась Анна Викторовна, ей почему-то совсем не хотелось становиться тем человеком, который извлечет на свет божий эти политые кровью невинно убиенных сокровища, – не могу я его попросить – он ведь так и не сказал мне свое имя.       – Не страшно, – покачал головой Миронов-младший, – он наверняка в том доме – клад крепко держит дух его владельца – он ведь считает себя единственным законным владельцем, не так ли? Помнишь ту историю с Кудеяром – вон он сколько лет охранял свои сокровища, а тут времени-то всего-ничего прошло. Тебе надо просто прийти туда и спросить...       Неожиданно снизу раздался голос Марии Тимофеевны:       – Аннушка! Папа приехал! Спускайся обедать!       – Как в детстве, – улыбнулась Анна и крикнула в ответ: – Уже иду!       – Ах, Аннет! – произнес Петр Иванович и кивнул на так и непочатый графинчик с наливкой, – совсем ты меня заговорила. Ну, я, пожалуй, пока оставлю это здесь, как думаешь?       – Оставляй, конечно, – ответила Анна, поправляя перед зеркалом волосы, а Петр Иванович окинул внимательным взглядом ее слегка изменившуюся фигуру и решил, что, пожалуй, не стоит откладывать разговор с зятем надолго, и на правах старого друга и родственника слегка намекнуть, что у замужних женщин, тем более, таких молодых и красивых как Анна, головокружения и дурнота случаются не только от жары и неприятных запахов...       Анна прислушалась к своим ощущениям и удивленно посмотрела на дядю:       – Знаешь, кажется, я ужасно проголодалась.       – Так это же прекрасно! – расцвел улыбкой Миронов-младший и распахнул перед племянницей дверь.       Извлечь кофр с телом девушки и доставить его в мертвецкую удалось только к вечеру – Якову Платоновичу все-таки в него заглянул, прежде чем тащить к доктору Милцу, и лично убедился, что там находится именно то, что он и предполагал. Надо сказать, что увиденное даже на него, повидавшего за годы службы немало, произвело тягостное впечатление, и он от души порадовался, что это зрелище не коснулось Анны. Похоронной команде пришлось прорубить проход в зарослях боярышника, потом кофр завернули в брезент и уложили на импровизированные носилки наспех сколоченные из четырех молодых осинок. Подвода уже дожидалась у пролома в парковой изгороди, так что всю операцию с погрузкой кофра и его отправкой в мертвецкую удалось провести быстро и если не тайно, то во всяком случае без лишней огласки.       Александр Францевич, который дожидался в мертвецкой, увидев в каком состоянии находится тело – все-таки с момента смерти прошло больше месяца, а последние две недели в городе стояла ужасная жара – распорядился спустить кофр на ледник, да еще и закидать его колотым льдом и в таком положении оставить хотя бы до завтрашнего утра. Штольман, который должен был провести официальное опознание, уж совсем было собрался отправить городового за Алексеем Ивановичем Брюховым, однако в этот момент в управление вернулись донельзя довольные собой Коробейников с Ульяшиным и, кроме всего прочего, поведали, что Алексей Иванович в отъезде до завтрашнего дня. Яков Платонович перечитывал протоколы допроса, когда в кабинет вошел господин полицмейстер. Жестом приказав вскочившим со своих мест подчиненным присаживаться, он обратился к Штольману:       – Яков Платонович, говорят Вам таки удалось обнаружить тело пропавшей девушки?       – Ну, пока официального опознания не было, – нахмурился Яков Платонович, – но все говорит о том, что это действительно тело Марии Алексеевны Брюховой...       – Ай-ай-ай, – покачал головой Трегубов, – бедный Алексей Иванович... А как Вы считаете, не могла она сама?.. Ну, сама?..       Три пары глаз изумленно воззрились на полицмейстера.       – Что – сама? – удивленно уточнил Штольман. – Сама забралась в кофр и ветками закидалась?       – Ну, должен же я был спросить, – отмахнулся Николай Васильевич, видя обескураженные лица своих подчиненных. – Причина смерти установлена?       – К сожалению, тело в таком состоянии... – пожал плечами Штольман. – Думаю, Александр Францевич завтра все подробно расскажет – мы доставили тело в мертвецкую... Опознание тоже проведем завтра – Алексей Иванович сегодня в отъезде.       – Но девушка безусловно убита? – еще раз уточнил Трегубов.       – Так точно, Николай Васильевич, в этом сомнений нет,- заверил начальника Яков и объяснил: – Будь ее смерть от естественных причин, едва ли бы мы обнаружили тело в кофре в зарослях боярышника.       – Есть ли подозреваемые? – продолжал допытываться полицмейстер.       – Есть, – снова кивнул Штольман, – работник в доме Брюхова – Василий Щипачев.       – Так тащите его сюда! Что вы сидите? – с явным облегчением скомандовал полицмейстер, обращаясь к Коробейникову с Ульяшиным – Николай Васильевич страшно не любил, когда в подозреваемых оказывались "уважаемые горожане", а также их родные и близкие – и уже спокойнее сказал Штольману: – Мало ли что ему в голову придет? Посидит у нас до того, как отец опознает тело, ничего с ним не сделается. Коробейников вопросительно взглянул на своего непосредственного начальника.       – Выполняйте, Антон Андреевич, – согласно кивнул тот, – только у задней калитки поставьте еще один наряд – вдруг решит в бега податься.       – А вот это верно! – удовлетворенно кивнул Трегубов и, проводив взглядом бросившихся выполнять поручение полицейских, взглянул на Якова Платоновича: – Ну, работайте-работайте, – и вышел из кабинета.       Как рассказывал тем же вечером Коробейников, едва Анастасия Львовна осознала, что наряд полиция во главе с ним самим прибыл чтобы арестовать Василия Щипачева по обвинению в убийстве, она бросилась на них разъяренной кошкой, и если бы не вмешательство огромного и добродушного Синельникова, которого предусмотрительный Антон Андреевич взял с собой, то неизвестно ограничилось ли бы дело только одним убийством. Синельников, принимая на себя удары женских кулачков, предназначенных Антону Андреевичу, а вместе с ним, вероятно, и всей затонской полиции, добродушно бубнил: "Ну, что же Вы такое, барыня, делаете?.. Вы же ручки свои нежные отшибете...самой же больно станет... Нехорошо это – полиции мешать, у нас ведь и приказ есть от самого полицмейстера...". А невысокий Антон Андреевич лишь изредка выглядывал из-за широкой спины городового, пытаясь объяснить хозяйке, что означенный Василий подозревается в убийстве Марии Алексеевны. На ее возмущенный крик, что девица всего лишь сбежала из дома, Коробейникову пришлось рассказать, что несколько часов назад тело девушки было найдено в парке. Это известие все-таки заставило госпожу Брюхову несколько прийти в себя и прекратить свое бурное вмешательство в полицейскую операцию по поимке предполагаемого преступника. Однако, крики Анастасии Львовны сделали свое дело и достигли ушей Василия, который, не теряя времени, решил скрыться через заднюю калитку, где и был схвачен поджидавшим его Ульяшиным со товарищи и препровожден в полицейское управление. Таким образом, Коробейникову с нарядом полицейских не оставалось ничего другого, как быстро ретироваться, воспользовавшись временным затишьем.       Время близилось к десяти часам вечера и Штольман решил не допрашивать подозреваемого, а дать ему время подумать в арестантской, тем более, что формально факт убийства Марии Алексеевны еще не был установлен. Поэтому он отпустил всех по домам, заглянул к задержанному, убедился, что тот жив и здоров, и поспешил на Царицынскую – после всего, что ему довелось пережить и увидеть за сегодняшний день, Анна Викторовна была ему необходима, как глоток чистого воздуха. Очень давно, едва ли не после первого знакомства с ней, он понял, что несовершенный мир становится лучше рядом с голубоглазой барышней Мироновой. К тому же после утреннего происшествия он должен был знать, что с ней все в порядке.       Мысли его снова вернулись к ее утреннему приступу дурноты – ей и раньше доводилось сталкиваться с трупами, и частенько они дурно пахли, но он не мог припомнить, чтобы ее когда-то тошнило. Кроме того, буквально накануне она едва не потеряла сознание просто поднявшись на ноги. Он конечно же слышал о похожих симптомах у женщин, оказавшихся в так называемом "интересном положении". Яков усмехнулся – интересно, какой дурак придумал для беременности такое идиотское название – однако сам такого никогда не видел и теперь был взволнован и озадачен. Но сердце его сладко сжималось от одной только пока неясной надежды. Господи, неужели это правда? Но почему тогда Анна ничего ему не сказала? Может быть еще не поняла, что с ней происходит? А вдруг это совсем не то, о чем он думает и она нездорова? В любом случае, он должен уговорить ее обратиться к доктору, и не просто к доктору, а обязательно к Александру Францевичу, потому что только ему он может безоговорочно доверить здоровье своей жены и их будущего ребенка. Штольман был уверен, что доктор Милц не откажет ему в его просьбе и возьмет на себя обязанности их семейного доктора. Приняв решение, он вздохнул и наконец обратил внимание на дорогу. В раздумьях время пролетело быстро и Яков Платонович неожиданно обнаружил, что пролетка уже катит по Царицынской улице...       Несмотря на поздний час у Мироновых Штольмана ждали. Калитка оказалась не заперта, а на звонок колокольчика дверь ему радушно распахнул сам Виктор Иванович. На вопрос Якова об Анне он сообщил, что после ужина она удалилась к себе и больше не спускалась, и предложил ему самому убедиться, что с ней все в порядке. Яков в восемь шагов преодолел два лестничных пролета и на мгновение замер перед чуть приоткрытой дверью ее девичьей комнаты, вздохнул и осторожно вошел – Анна Викторовна, которая так и не переоделась в ночную сорочку, свернувшись калачиком спала на своей до неприличия узкой кровати. Яков Платонович увидел, как она улыбнулась во сне и подложила под щеку сложенные лодочкой ладошки. Он еще чуть-чуть постоял рядом, потом обнаружил на спинке стула легкую кружевную шаль и осторожно укрыл Анну Викторовну и нежно погладил ее заплетенные в косу волосы, но так и не решился разбудить.       Надо сказать, Анна Викторовна честно пыталась дождаться мужа со службы. После ужина она почувствовала усталость и решила подняться в свою комнату и прилечь. Сначала она очень внимательно прислушивалась в ожидании скрипа открывающейся калитки или звонкого дребезжания дверного колокольчика, который всегда отлично слышала из своей комнаты, но время шло, а Яков все не приходил. Она попробовала читать, но слова никак не хотели складываться в предложения, и она с досадой бросила книгу на стол. Еще немного постояла у распахнутого настежь окна, послушала, как часы в большой гостиной пробили десять раз, снова прилегла на свою неразобранную кровать и как-то совершенно незаметно для себя заснула...       Яков спустился вниз и обнаружил, что Виктор Иванович дожидается его за накрытым в столовой ужином. Поскольку в комнате так аппетитно пахло, а он вдруг вспомнил, что у него во рту и маковой росинки не было после чашки чая с пирогом в гостиничном буфете в четверть восьмого утра, Штольман не нашел в себе сил отказаться. За ужином последовал чай с пирожками, а потом, заговорщически подмигнув, Миронов-старший принес из кабинета бутылочку французского коньяка и две изящные рюмки на тонких ножках. Дождавшись пока Штольман с явным удовольствием выпьет рюмку, задержит дыхание, смакуя тонкий элегантный вкус напитка, наконец, выдохнет и поднимет на него глаза, с интересом ожидая продолжения, Виктор Иванович спросил:       – Яков Платонович, а правда ли говорят, что ты нашел тело дочери купца Брюхова?       – Истинная правда, Виктор Иванович, – кивнул он и удивленно посмотрел на тестя: – неужто и Алексей Иванович – Ваш клиент?       – Да, нет, – мотнул головой Миронов, – я с ним едва знаком, а вот про жену его – Анастасию Львовну болтают разное...       – А что именно болтают? – насторожился Штольман, понимая, что просто так тесть этот разговор бы не завел.       – Да поговаривают, что любовники у нее бывают, причем, предпочитает она молодых... – уж очень до плотских утех жадная. Говорят, что ее первый муж через это и помер. В постели его нашли в весьма пикантном виде, доктор сказал – сердце не выдержало...А ведь Алексей Иванович – не мальчик, ему под шестьдесят...       – Спасибо, Виктор Иванович, – задумчиво кивнул Штольман.       – Да, ладно, – махнул рукой Миронов, – болтаю, как торговка на базаре, только ты учти – все это только слухи, – добавил Миронов, – но городок у нас небольшой – все про всех известно, а вот ты – человек новый, тебе такого не расскажут... Авось, что и пригодится...       – Я понял, Виктор Иванович, – улыбнулся Яков и, услышав, как часы в большой гостиной пробили полночь, добавил: – Спасибо за гостеприимство и за помощь, пора мне.       – Куда это тебе пора посреди ночи? – изумился Миронов и усмехнувшись, добавил: – Это только Петр по ночам болтается, но он человек холостой, а тебе Маша в гостевой комнате постелила, пойдем – провожу...       Гостевая комната располагалась напротив комнаты Анны Викторовны. Из шести жилых и двух ванных комнат, расположенных на втором этаже дома Мироновых, использовались только три – комната Анны Викторовны; расположенная с ней по соседству маленькая гостиная, в которой Якову довелось побывать однажды, когда он пришел проведать выздоравливающую Анну Викторовну в разгар "золотой лихорадки", когда расследовал дело о Кудеяровом кладе; и большая ванная комната, в которую, как выяснилось можно было попасть как из коридора, так и из гостевой комнаты, в которой Мария Тимофеевна решила разместить зятя – именно этой ванной комнатой обычно пользовалась Анна.       Яков еще раз полюбовался на спящую жену, осторожно коснулся губами ее волос и выключил электрический свет, однако толстую свечу, что тихонько горела на столе трогать не стал. Он зашел в просторную ванную комнату с расположенной почти по середине чугунной, покрытой эмалью ванной на ножках в виде львиных лап, устало сбросил с себя надоевший сюртук и жилет и с удовольствием умылся прохладной водой.       Гостевая показалась ему большой, но неуютной – должно быть в ней никогда никто не жил. Он зажег свечку на прикроватной тумбочке, погасил электрическое освещение и осторожно улегся в широкую прохладную постель. Он еще немного подумал о том, что если привести в порядок камин, который занимал большую часть одной из стен, то здесь может получиться прекрасная спальня, в которой будет очень уютно зимой засыпать под треск горящих в нем дров. Однако мысли его начали путаться, и спустя всего несколько минут он крепко спал.       Анну Викторовну разбудили часы в большой гостиной, которые пробили три раза. За окном уже царила туманная предрассветная серость. Три часа, а Яков так и не пришел? Она села и сейчас же обнаружила, что заснула в платье на кровати прямо поверх покрывала. Размышляя о том, что же могло его так задержать, женщина взяла со стола свечу и пошла в ванную, чтобы умыться и переодеться. К своему великому изумлению в ванной обнаружился сюртук и жилет Якова Платоновича, а чуть приоткрытая дверь в гостевую комнату говорила о том, что сам он должен быть именно там.       Анна осторожно вошла в комнату – Яков Платонович, закинув руки за голову, спал на широченной кровати, которая была раза в полтора шире той, что с трудом помещалась в их маленькой спальне в квартире, где они жили. Она немного постояла, глядя на мужа и о чем-то раздумывая, потом поставила свою свечу, которую все еще держала в руках на тумбочку и быстро сняла с себя немного помятое домашнее платье, оставаясь в одном нижнем белье – коротких, чуть выше колен белоснежных панталонах и короткой сорочке тонкого французского шелка на узеньких бретельках. Потом вдруг озорно улыбнулась, решительно задула обе свечи – свою и ту, что стояла на тумбочке, быстро сбросила с себя всю оставшуюся одежду и тихонько забралась к мужу под одеяло. Разбуженный ее прикосновением Яков вздрогнул от неожиданности и открыл глаза, пытаясь спросонья и в темноте понять что происходит.       – Аня? – изумленно спросил он. Анна хихикнула – его голос показался ей слегка испуганным – и, почти касаясь его уха губами, прошептала:       – А Вы кого ожидали, Яков Платонович?..