За трибунами

      Стоит Тэёну перешагнуть порог университетского корпуса, как его тут же ловят сильные руки, крепко прижимающие к себе под сказанное на выдохе куда-то в макушку: - Я так скучал, котёнок. Тэён чувствует, как мягкие губы касаются выцветших розовых волос, и вдыхает свежий вечерний воздух, остывающий после теплого майского дня. В его лёгких расцветают вишни, и разноцветные бабочки крыльями щекочут рёбра, а он улыбается и не хочет скрывать глаза. Джэхён мягко поворачивает его к себе, неуклюже сталкивая их носами, и так и замирает, опустив взгляд на чужие губы. Щеки Тэёна цветут красками спелых вишен, а в глазах разбавленной акварелью плещется закат, расходясь лучами солнца от зрачков. Тэён жалеет, что не может заглянуть в чужие и рисует воспоминаниями привлекательный разрез и радужку цвета некрепко заваренного чая, забывая в чужих руках себя, чтобы навсегда оставить под сердцем кого-то другого. У младшего дрожат пальцы, и Тэён думает, что такое с ними впервые, потому что Джэхён обычно ведет его за руку уверенно, без страха, а сейчас теряется как мальчишка и не может поднять глаза. А потом совсем по-детски тычется носом в теплую щеку и тихо шепчет, касаясь губами кожи: - Мне так много нужно тебе сказать, а я еще не придумал ни одного слова. У Тэёна щемит сердце от нежности, проступающей на лице светлой улыбкой, и он совсем робко переплетает чужие пальцы со своими. Джэхён мгновенно вскидывает глаза и смотрит почти растерянно, но так благодарно и преданно, что у Тэёна под этим взглядом подкашиваются ноги. Благо, у Джэхёна сильные и надежные руки: они никогда не дадут ему упасть.

***

      Джэхён провожает его до ступенек у подъезда и все держит за руки, большими пальцами поглаживая запястья, а потом поочередно прижимается к каждому губами. У Тэёна перед глазами яркие цветные вспышки и сумасшедшая буря внутри, он сам тянется к Джэхёну за лаской, все так же вспыхивая щеками и пряча глаза под челкой. Только от Джэхёна больше ничего не спрячешь: он держит сердце в ладонях и будто целует душу, мягко касаясь лба губами. Они не сказали друг другу и пары слов за все время, задыхаясь от нежности, идущей мурашками по коже, и мысленно перебирая слова, чтобы переговорить все накопившееся. Теперь молчание кажется пыткой, только ни у кого не хватает смелости, чтобы разорвать тишину, потому что осталось произнести только самое важное, что давно выведено на сердце ровными буквами. Джэхён прижимает ладошку Тэёна к груди и укрывает ее своей. Тэён почти касается чужого сердца пальцами, когда оно рвётся к нему через прутья-ребра, ударяясь о грудную клетку. Он перестает дышать, когда младший начинает говорить, срывающимся от волнения голосом: - Мне хотелось, чтобы это были особенные слова для особенного тебя, но, как оказалось, я плох в устном выражении чувств. Поэтому прости мне эту банальность: я влюблён в тебя, Ли Тэён. В тебя всего и в каждую мелочь в тебе, во все то, во что ты веришь, во все то, что заставляет тебя смеяться. Я влюблён в тебя в эту самую секунду и несколько дней назад, и много лет вперёд, я влюблён в тебя. И я ничего на свете так сильно не хочу сейчас, как поцеловать тебя. Позволь мне... Джэхён берёт его лицо в свои ладони, смотрит так, как будто в Тэёне теперь весь мир, и отчаянно, исступленно прижимается к таким желанным прежде губам, чтобы собрать медовую сладость невесомыми прикосновениями, наслаждаясь трепетной дрожью хрупкой фигурки в своих руках. Тэён совсем неумелый, но Джэхён сходит с ума от его податливости и мягкости, от того, как он искренне отзывается на каждое прикосновение, открываясь ему до конца. Старший все думает, как он столько времени существовал без горячих рук и ласковых губ и как ему удалось выжить, потому что теперь ему, кажется, и воздух не нужен, если он собран не с тёплых родных губ, а Джэхён улыбается ярко-ярко, показывая ему ямочки, и гладит по спине до мурашек, чувствуя, как Тэён прогибается под ладонями и жмётся ближе, пряча лицо на сильной груди. А сердца у обоих стучат так громко, что закладывает уши и на весь квартал слышно, как Чон Юно всем собой любит Ли Тэёна, потерявшегося в его руках и одном на двоих счастье.

***

      Лукас уводит Чону с крыши после сотни поцелуев в припухшие от долгой ласки губы, когда на город опускаются молочные от тумана сумерки, и тротуары тонут в мелкой росе. Чону видит перед собой только широкую спину Лу, который горячими пальцами сжимает чужую ладошку сильнее, предупреждая о каждой ступеньке. У Чону лицо горит огнём, а сердце вот-вот выжжет лёгкие, наверняка разошедшиеся бы в майский вечер вишнёвым дымом, но Чону терпит, по чуть-чуть привыкая к чужой близости, когда сердце в груди бьется раненой птицей от каждого взгляда. Они молча идут до остановки, бросая друг на друга осторожные взгляды, чтобы не попасться от случившегося вдруг смущения. Лукас, вообще-то, громкий и шумный, поэтому тишина давит ему на плечи и мешает дышать запахом Чону: - Ты хочешь что-то спросить? Чону останавливается, растеряно пытаясь подобрать слова, переминается с ноги на ногу и сжимает пальцы, неловко смахивая с глаз чёлку. Лукас почти улыбается, подходит ближе и одним движением убирает волосы с высокого лба, укладывая ладонь на мягкую щёку. Чону смущается ещё сильнее, перебирает глазами тени на чёрном асфальте и тихонько дрожит, когда Лукас, затопленный нежностью, целует его в нос. - Тебе необязательно говорить о чем-то, если ты ещё не готов. Просто знай, что я всегда выслушаю тебя и теперь буду рядом. Старший жмётся щекой к тёплой ладони и закрывает глаза, ластясь как котёнок. И начинает говорить, отчаянно борясь с дрожью в голосе от слова к слову: - Я не люблю много говорить, но знаю, что ты молчать почти не умеешь. И...то, что было на крыше, я не такой обычно, просто...устал. Чону больно кусает губу, словно возвращая самого себя из мыслей, и продолжает сквозь тихий вздох, пока Лукас боится шагнуть ближе, осторожно поглаживая старшего по щеке подушечками пальцев. - Я ни о чем не жалею, Лу, ни о том, что сделал, ни о том, что сказал. Понять меня трудно, я и не прошу, но... Лукас видит, как из-под подрагивающих ресниц на щёки выливаются солёные тоска и слабость, и мешает договорить, укладывая ладонь на чужие губы и собирая своими влажные дорожки на щеках и подбородке, покрывая все лицо короткими поцелуями. И в каждом поцелуе: принятие и понимание. Понимание того, какой сложный этот ребёнок с наивными глазами, старший его самого всего на два года, и сколько мыслей крутятся в его голове, окружая сердце сомнениями, сколько в нем глубины и страха быть одиноким и потерянным, сколько ровной невидимой силы, от которой даже Лу становится не по себе. Но он принимает Чону, без остатка забирает его сомнения и оставляет вместо - своё сердце, занимающее пустоту целиком. А потом отнимает ладонь от лица и шепчет в чужие губы: - Мы только в начале пути, слышишь? И нам столько всего предстоит узнать друг о друге, через столькое придётся пройти. Мы не знаем, что будет завтра, но сегодня мы вместе, и я хочу беречь тебя так же, как ты можешь беречь меня. Просто позволь этому случиться, Чону. Отпусти себя. И целует глубоко и отчаянно, запечатывая тёплые искусанные губы нежностью и разделяя всю печаль на двоих, оставляя вместо неё слабость от поцелуя. Чону боится дышать и верит Лукасу сильнее, чем себе, когда тот гладит шею подушечками пальцев, вызывая мурашки по всему телу. Чону несмело улыбается сквозь поцелуй и, глядя на чужие губы, выдыхает: - Щекотно. Лукас тихо смеется и обнимает его крепко-крепко, зарываясь носом в пахнущие цветами волосы, пока Чону робко водит пальцами по плечам, опустив глаза вниз. Никто из них не знает, сколько времени так проходит, пока они делятся друг с другом теплом. Но из-за поворота, по традиции, показываются горящие фары последнего автобуса, стирающего все тени и забирающего уютную темноту. Лукас безуспешно пытается поймать взгляд Чону и улыбается, что есть сил, когда он становится на носочки и робко целует в щеку, все так же не поднимая глаз, а потом тихо говорит: - На прощание. И Лукасу совсем не грустно, потому что это «на прощание» всего лишь до завтра, а робкие поцелуи Чону - теперь навсегда.

***

      Тэн обнимает себя за плечи и недовольно ежится под все еще мокрой, липнущей к телу, рубашкой, думая, что собирающиеся от поясницы к затылку мурашки раздражают куда меньше, чем Ёнхо, не обращающий на него никакого внимания. Таец хмурит брови под пепельной челкой и дует губы, мысленно обзывая старшего самыми обидными, по его мнению, словами, а потом победно улыбается, когда представляет, как произносит вслух, что безразличия Ёнхо хватит, чтобы заморозить галактику, не говоря уже о нежном человеческом сердце. Ёнхо изредка бросает на студента короткие взгляды и качает головой, пряча усмешку: все, о чём думает Тэн, написано у него лбу горящими не хуже уличных неоновых вывесок, буквами, потому старший не может отказать себе в желании поиграться: - Замёрз? Чтобы быть еще более очевидным, Тэну оставалось только подпрыгнуть на сидении и вслух произнести рвущееся наружу против воли "как ты узнал?", но он быстро меняет озадаченные бороздки морщинок на лбу на те, что лучиками расходятся при лисьем прищуре глаз, и спрашивает, улыбаясь так сладко, что во рту вяжет: - Согреешь? Ёнхо усмехается, давно просчитав все возможные тэновы ходы, и, не отрываясь от дороги с цветной мозаикой знаков и светофоров, увеличивает температуру воздуха в салоне, слыша притворно разочарованный и слишком громкий для искреннего вздох сожаления: - Я думал, ты более изобретателен, Со Ёнхо. Тэн со скучающим видом теребит всякую ерунду, навешанную на водительское зеркало, и, на самом деле, здорово мешает следить за дорожным движением, но на шоссе сейчас почти пусто, поэтому Ёнхо прощает ему эту мелкую шалость. А зря. Оставаясь безнаказанным, таец не может удержаться и не зайти дальше, проверяя, где установлены границы терпения и как сложно лишить Ёнхо самообладания... У Тэна, кажется, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, или он просто сам по себе безумный, но соблазн коснуться такого серьезного и взрослого Ёнхо слишком велик, чтобы его игнорировать. Тэн протягивает руку к чужому колену и осторожно опускает ладонь на жёсткую ткань темных джинсов, перехватывая напряженный взгляд старшего. От подступающего страха и захлёстывающего с головой интереса у Тэна сводит низ живота, но он не разрывает зрительный контакт, ведя подушечками пальцев вверх по бедру. Ёнхо сильнее давит на педаль газа и сквозь зубы цедит: - Прекрати. Тэн видит, как темнеют чужие глаза, но останавливаться и не думает: чаще дышит и смотрит развязнее, облизывая пересохшие губы: - Или что? И резко опускает ладонь вниз, сдавливая колено пальцами. Ёнхо шипит и крепко хватает чужое запястье одной рукой, представляя, как утром на молочной коже появятся мелкие синяки: - Или пойдешь домой пешком. Младший дерзко усмехается и вырывает кисть из его пальцев, следом отстегивая ремень безопасности и выплевывая ядовитое: - Останавливайся. Ёнхо дает по тормозам.

***

Тэн выходит из машины, напоследок громко хлопнув дверью, и повыше задирает нос, уверенно шагая вперед по пыльной обочине. Холодный ветер душит сильнее злых слез уязвленной гордости, и глаза щиплет не только от обиды, но и от придорожного мелкого песка, забивающего заодно горло и легкие. Тэн знает наверняка, что завтра его будет лихорадить и очнется он, если повезет, только к началу сессии. Но другого пути у него нет - он упрямец с жутким характером, полюбивший свою копию с бонусом в виде статуса и опыта. И, наверное, это его убьет. И ангина. Возможно, и то, и другое. Он не успевает пройти и пятидесяти метров, как его хватают за руку, резко дергая и поворачивая к себе лицом. Тэн оказывается нос к носу с Ёнхо, который изо всех сил сдерживает ярость, шумно вдыхая холодный воздух в безуспешных попытках успокоиться. Тэна до дрожи пробивает контрастом тепла, исходящего от чужого разгоряченного тела, и ледяного ветра, забирающегося под рубашку. Он чувствует подступающую к горлу истерику и больно впивается пальцами в кожу ладоней, сжимая кулаки, пока Ёнхо молчит, потемневшими глазами рассматривая силуэт хрупкой фигурки тайца и замечая острые вершины мурашек на подтянутом животе под полупрозрачной белой тканью рубашки, узкие бедра и тонкую талию. Ёнхо злится до белых вспышек перед глазами, а хочет до ломоты в костях, и его накрывает, когда Тэн доверчиво жмется к груди и всхлипывает, ледяными ладонями забираясь под рубашку. Он уже едва стоит на ногах и тихо охает, когда Ёнхо подхватывает его под бедрами, заставляя ногами обвить себя за пояс, и молча несёт к машине, чтобы усадить на капот, заводя чужие руки за спину и перехватывая тонкие запястья, а после нетерпеливо целовать шею, слушая первые полувсхлипы - полустоны, кружащий голову не хуже наркотиков и алкоголя.

***

      Ёнхо не целует - кусает, обводя языком каждую ранку в иступленной нежности, сменяющей яркую страсть, касается руками везде, но не позволяет дотронуться до себя, упрямо молчит и наслаждается чужими стонами, прикрыв глаза. А Тэн не живет и не дышит - только чувствует и тихо просит "еще".