Танцы хрупких душ

      Элис смотрит на лужу воды на полу кухни среди ровных бежевых ромбиков линолеума.       Откуда она тут взялась? Может, Дориан что-то разлил?       Так его и дома с утра нет, наверняка сейчас гоняет вместе с друзьями в парке на этих новомодных устройствах с жужжанием и двумя колёсами. Совершенно неустойчивые штуки. Элис как-то втихоря от внука попыталась взгромоздиться на него, но чудом успела схватиться за стенку и не упасть.       Лужа. Элис, кряхтя и недовольно морщась на прострел в пояснице, берётся за тряпку. На её маленькой светлой кухоньке и так немного места, чтобы ещё какие-то загадочные лужи появлялись и блестели в тёплых летних лучах.       Элис чуть за семьдесят, у неё болят кости, в длинных светлых волосах полно седых волос, хитро спрятанных под краской супер колор, у неё две пары очков для чтения и бойкий характер, который в своё время доставил как много приключений, как и неприятностей.       А ещё три месяца назад её родной сын и отец Дориана пропал вместе с женой где-то среди белоснежных и холодных льдов в экспедиции. Теперь ей нужно справляться не только с тяжёлой и давящей болью в сердце, но с тринадцатилетним подростком, потерявшим родителей.       Элис не унывает и только бессонными ночами бережно перебирает неловкими и дрожащими пальцами старые фотографии.       Хлопает входная дверь. Она торопится в коридор, чтобы успеть поймать Дориана в быстрые секунды между лестницей и его комнатой с табличкой «вход запрещён». Сейчас тот быстро скидывает замызганные кеды и косуху и даже снимает большие наушники, из которых надрывно звучит тяжёлый рок.       — Может, поешь? Я макароны с фрикадельками приготовила, ты в детстве…       Дориан угрюмо качает головой, бросает «нет, спасибо» и взбегает по скрипучей лестнице к себе, оставив Элис с влажными глазами и старческим барахлящим сердцем, в котором порой не хватает тепла для потерянного мальчика.       Что ж, она и одна поужинает.              На луже всё не кончилось. Вскоре Элис приметила, что на кухне часто открыты ящики, хотя уж что-что, а на память она не жалуется, кривовато повисают милые её сердцу картинки с сельскими пейзажами, а по ночам будто слышны шаги.       Элис это не нравится.       Как и взгляд Дориана — в пустоту перед собой, с зависанием между секундами, с чёрным отчаянием в глазах. А порой от него пахнет травкой и крепким алкоголем, хотя он всегда возвращается домой вовремя, шуршит в холодильнике, но оставляет нетронутым суп.       Элис тревожно и неспокойно, когда она просыпается ночью от чьих-то шагов в коридоре. Может быть, это Дориан? Может быть, у него кто-то из друзей?       Но в доме тихо, значит, он спит — так бы точно были слышны биты музыки. Свет никак не включается, а звук шагов становится всё тише и тише, пока вовсе не затихает где-то на первом этаже. И тут же вспыхивает лампочка, ярко резанув по глазам, а Элис твёрдо напоминает себе, что она вырастила сына, что временами куда страшнее чьих-то шагов в темноте.       На следующий день она слышит странный разговор Дориана по телефону.       — Алло! Алло! Говорите же! Что вам нужно?       — Кто звонил?       — Да если б я знал! — зло кидает Дориан, сверля взглядом чёрную телефонную трубку, ещё наверняка тёплую от его руки. — Никто не ответил.       На нём мешком висит рваная футболка, ухо проколото (кажется, этого не было на той неделе), а сам Дориан кусает губу то ли в растерянности, то ли от расстройства. Возможно, он до сих пор надеется, что родители живы, и однажды отец вот так позвонит — совсем внезапно, пошутит что-нибудь и с восторгом расскажет о ледяных вьюгах и бело-синих льдах.       Но Элис знает — такому не бывать. Жаль, что Дориан ещё этого не понял, возможно, безнадёжное ожидание сейчас травит его сильнее самого горя и потери.       — Ничего, дорогой, мы справимся…       — Я к друзьям, вернусь поздно.       Хлопает дверь, а вместе с тем сжимается сердце Элис.              Элис кажется, что где-то в доме слышна песня. Она проверяет радио и телевизор, даже осторожно заглядывает в комнату внука, как в зону отчуждения, где под проводами неоновой подсветки висят плакаты музыкальных групп и его рисунки.       И пока она неторопливо обходит их небольшой дом, песня словно вьётся музыкальной дымкой где-то впереди, за распахнутой дверью гостиной или внизу лестницы.       А потом всё смолкает.       Элис беспокоится. Она не верит ни в какую мистическую чертовщину, но если нечто угрожает ей или Дориану — этому не сдобровать.       Звонки без ответа повторяются, и однажды она слышит, как Дориан кричит в трубку: «мам, пап, это вы?! Ответьте!». И удар за ударом кулаком в стену.              Элис мелко дрожит — ей холодно и зябко от распахнутых окон, которые кто-то постоянно открывает по утрам. Она просила Дориана следить за этим, но он только пожал плечами — мол, я тут ни при чём.       Вертясь без сна от страха и беспокойства, Элис смотрит на мигающие лампы, слушает потрескавшуюся музыку на первом этаже и всё больше убеждается в мысли, что в их доме властвует полтергейст. Она ничего не говорит Дориану, который наверняка бы поднял свою бабушку на смех и предложил снять фильм о привидениях. Кажется, это сейчас в моде.       Элис совсем не даются компьютеры. Они вечно её не слушаются, барахлят и ведут себя, как им вздумается, так что она даже чуточку завидуют Дориану, который ловко управляется со всякими крутыми гаджетами с яркими экранами. Припася рюмочку хереса для храбрости, она всё-таки включает старенький и натужно гудящий компьютер, к которому хоть как-то привыкла. В него необязательно тыкать пальцем, а уж с кнопками она справится.       Она неторопливо читает про полтергейстов, их проявления в доме и причины. Полтергейсты - это не призраки, но энергия, агрессивная, направленная на то, чтобы пугать. Элис цепляется за одну из возможных причин.       "Бытует мнение, что иногда полтергейст вызван не «духами», а человеческой психикой, в которой сконцентрированы подавленные чувства (гнев, раздражение, озлобленность)."       Возможно, всё дело и правда в Дориане. Он злится и переживает смерть родителей, но у него даже не было возможности попрощаться и отпустить их, растворившихся в голубоватых снегах и льдах.       Когда она уже заканчивает читать про полтергейстов, монитор вспыхивает и тут же выключается. А на доске с заметками над столом Элис кто-то мелом выводит «Потерянный».       — Ну уж нет! Я с тобой разберусь!       Она хочет дождаться ночи.              Элис просыпается от крика Дориана и, сунув ноги в меховые тапочки, спешит к нему в комнату, забыв про все предупреждения и заветы не ломиться на чужую территорию. Сейчас перед ней испуганный и бледный мальчишка, так похожий на её сына в том же возрасте.       Он сидит среди сбитой простынки, с ужасом глядя на кровоточащие неглубокие царапины на своих руках. В комнаты словно зимний мороз, а все предметы на шкафах и на столе мелко подрагивают.       Элис опускается перед ним на колени и накрывает его ладони своими, в морщинах и пигментных пятнах, а какой-то дикий сильный ветер пронизывает до костей, в которых и так нет уже ни капли тепла.       — Дориан! Дориан! Отпусти их!       — Почему? — в его голосе чёрное отчаяние, а глаза влажные от слёз.       — Что — почему?       — Почему они бросили меня? Каждый раз!       С жалостным звуком расстроенных струн падает со шкафа заброшенная гитара.       — Они любили тебя! Они так тебя любили…       — Нет, — Дориан качает головой. — Они бросили меня, а теперь их нет. Их нет!       Вдребезги разбивается оконное стекло, и Элис охает от испуга. Она уже потеряла одного сына. Не даст горю увести и другого.       — Нет, Дориан. Послушай! — она хватает его лицо ладонями и заставляет посмотреть на себя. — Каждый раз отец говорил мне — я боюсь не вернуться. И если я не вернусь, скажи Дориану, что мы его любим. Однажды я ему покажу льды и белых медведей. Он читал тебе сказки, помнишь? Про великих открывателей и путешественников.       Элис садится рядом и крепко прижимает к себе Дориана, чувствуя его боль и горе собственным сердцем.       — Ты их величайшее открытие в этом мире.       — Тогда почему?       Вихрь стихает, но в комнате всё ещё холодно — и это будто повод сейчас греться простыми объятиями. Элис грустно улыбается.       — Просто иногда люди уходят. Пойдём, надо обработать твои царапины. А я тебе расскажу про отца. О, ты многого не знаешь, поверь мне!