Танцы хрупких душ

      Мама всегда говорила, что у каждого сорта розы — свой аромат. Водила меня по огромному саду вокруг нашего дома и подолгу рассказывала про время цветения, про правильный уход, про секреты мастерства изготовления кремов, масок и лосьонов из нежных лепестков. Мне же везде чудились бледные заблудшие призраки, которые таяли на солнце и появлялись в густых осенних ночах среди увядших цветов.       Мама любила розы. В них скрыты все тайные чувства и помыслы, а нежность сочетается с острыми шипами — так она считала. Порой ночами выходила в сад и в одиночестве бродила среди кустов, а я наблюдала за ней в окно. Тогда и она казалась бледным призраком, заблудившимся в тёмном саду сказочной страны.       Или Джереми прав, и у меня слишком бурная фантазия.       Иногда мне казалось, розы маме куда интереснее, чем её собственные дети. Её пальцы касались лепестков с той нежностью, которой никогда — меня самой или, тем более, Джереми. Мой старший брат слишком сильно ей напоминал отца, бросившего нас всех в этом огромном доме много лет назад. Я никогда не понимала, почему он так поступил. Мама вздыхала и говорила, что он просто не любил розы.       Помню, мы как-то с Джереми забрались на чердак и долго разбирали его вещи в старой и пыльной коробке. Всякая мелочь вроде потрепанных книг, механических наручных часов, щербатой кружки. Мне нравилось перебирать эти вещи, касаться воспоминаний, а потом придумывать с Джереми простые истории об отце, каким он был, чем увлекался.       — Может, мама не говорит правды, — признался он как-то раз, примеривая на руку тяжёлые часы.       — Ты о чём?       — Ну, про то, что он бросил нас. Не знаю…. иногда мне кажется, она избегает этих разговоров.       — Брось. Мама не любит вспоминать, потому что ей больно.       — А я живое напоминание! О да!       По крайней мере, на чердаке не пахло розами. Только пылью, стариной и истертым деревом. Мама не любила, когда мы трогали папины вещи, и в один день мы с разочарованием смотрели на пустоту в том месте, где стояла коробка. За ужином мама хранила молчание и холодно пожелала спокойной ночи.       У Джереми остались часы.       У меня — несколько заколок со звездами и молниями. Может, папа когда-то хотел подарить их маме, не знаю. Но мне нравится закалывать их в волосы — вместо украшений из живых цветов, которые так любит мама.              — Я уеду!       Джереми заходит в мою комнату и бросается на кровать, тут же сбивает лоскутное разноцветное одеяло. Его волосы взъерошены, одежда в беспорядке, а на предплечье неумелая татуировка — он хвастался, что её сделал друг из школы.       Я откладываю книгу и строго — как мне кажется — смотрю на старшего брата.       — Мама не одобрила колледж?       — Три! Я получил три ответа!       — Ну, она же не думает, что ты будешь здесь вечно сидеть. Или я.       — Не знаю, Мод. Но она сказала, что пока рано. И что ей нужна моя помощь в доме. Да ей вообще плевать на меня!       Я пересаживаюсь к нему и ложусь рядом, мы оба смотрим на высокий потолок. За распахнутым окном слышится блюз с нижнего этажа, которому подпевает мама. Возможно, сейчас она измельчает лепестки для крема или заливает их водой, чтобы потом подогреть на медленном огне.       Вся наша жизнь пропитана ароматом роз. От него порой начинает тошнить.       Джереми утыкается в меня носом, и я знаю, что он улыбается, когда говорит:       — Ты не пахнешь этими чертовыми розами. Поедешь со мной?       Я теряюсь от вопроса и качаю головой — у меня ещё два года местной школы. А потом…              Джереми решает уехать через неделю — задолго до начала занятий. Они с мамой не разговаривают, а я предпочитаю пропускать завтраки и быстрее выскользнуть из дома в школу, потому что невозможно находиться в доме, полном холодного напряжения. Я расстроена, что он уезжает, но в то же время рада. Ещё немного — и я сама поеду с Джереми, лишь бы не остаться наедине с чёртовым садом, кустами роз и маминым блюзом.       Накануне его отъезда я сплю неспокойно, мне снятся гниющие кусты и сад, полный мертвецов, которые бродят за окнами и прилипают к стеклам. Бьются, как мухи на веранде в жаркий летний день, а вокруг дома — удушливая мгла.       Я просыпаюсь от того, что мама трясет меня за плечи, потом прижимает палец к губам и берёт за руку.       — Мне нужна твоя помощь. Одевайся.       Дом полон тишины, скрипов половиц и тиканья старинных часов в гостиной. Когда мы выходим в сад, меня обнимает ночная прохлада, и тени ластятся к коже.       — Куда мы идём? — почему-то шепотом спрашиваю я.       — В сад.       — Что-то случилось? Кто-нибудь пролез к нам?       — Можно и так сказать.       Мне становится не по себе, пока мы шагаем по дорожкам, которые освещены только светом большого фонаря в маминой руке. В саду есть и подсветка, но сейчас она выключена. Даже в свитере и джинсах мне зябко, а изо рта идёт пар. Я вздрагиваю, когда вижу Джереми без сознания около маленького декоративного фонтана. Бледный, без признаков жизни, брат выглядит едва ли не мёртвым. Вскрикнув, я бросаюсь к нему и начинаю тормошить. Чёрт, телефон остался в комнате, надо же скорее звонить в скорую!       Меня останавливает странный звук. Я не сразу понимаю, что это — звук лопаты, которой копают землю.       — Мам, ты что делаешь? Джереми, ему нужна помощь! Надо позвать врача!       — Не нужно, Мод. Лучше возьми лопату и помоги копать.       — Ты с ума сошла? Джереми…       — Он просто спит. Опоен. Настойка по бабушкиному рецепту.       Воздух становится невыносимым и спертым. Кажется, я начинаю задыхаться, но не отпускаю руку Джереми, такую безвольную и слабую. Брат всегда был сильным и крепким, а сейчас он будто мёртв. Почти мёртв. Сознание путается, и я не знаю, что меня приводит в больший ужас — спокойствие мамы или шорох лопаты в земле.       — Ты ведь не хочешь, чтобы твой брат уезжал? — мама оборачивается, но я с трудом различаю даже силуэт. — Он останется с нами. Будет полезен.       — Мама, что ты делаешь… разве… — слова теряются и соскальзывают с языка. — Надо помочь Джереми. Мы же не бросим…       — Возьми себя в руки, Мод! Мне нужна твоя помощь. Нам предстоит много дел. Сначала надо выпустить немного крови — она хорошо питает землю. Потом придётся много копать. Здесь хорошее место. Надо подумать, какие розы сюда посадить…       — Ты безумна!       Я вскакиваю с места и хватаюсь за вторую лопату — но не чтобы копать. Я не позволю Джереми сгнить и стать кормом для очередного редкого вида, чтобы потом есть варенье из его лепестков.       Мама замирает и останавливается. Её голос твёрд и неумолим:       — Прямо как твой отец. Он тоже хотел уехать. Забрать вас с собой. Джереми пошёл в него. Но ты ведь совсем другая. Ты всегда помогала мне. И продолжишь наше дело. Так поступала моя бабушка. И её мать. Мужчины — помеха. Они всегда хотят уехать, куда-то сбежать. И не любят розы так, как мы. Зато могут послужить их красоте. Джереми останется с нами.       Мои пальцы крепче сжимают черенок лопаты. Он гладкий, и я боюсь, что он сейчас выскользнет из моей вспотевшей ладони. Я чувствую по её словам — она не остановится. Защитить Джереми могу только я сама. Не дать ему стать очередным кустом розы. Только один шанс. В конце концов, я не настолько сильная. Делая вид, что я готова помочь, иду к маме. Глухо спрашиваю:       — Отец ведь не бросал нас?       — Он хотел. Но остался с нами. В другом углу сада. Я всё сделаю сама, только помоги раскопать яму. Ты теперь достаточно взрослая для семейных секретов.       Я сглатываю горькую слюну и подхожу ближе. Хочется зажмуриться, поверить, что это — продолжение сна про мертвецов. Но у меня нет права на это. Сейчас или никогда. Большой замах — и один глухой удар по голове. Я смотрю, как мама падает на землю, не веря, что оглушила её. Или что она действительно собиралась убить Джереми. Меня трясёт, я опускаюсь на землю, а лопата выпадает из рук. Подтягиваю колени к груди и оглядываю тёмный сад. Кажется, что его призраки реальны, они стекаются со всех сторон к нам, невидимые и стылые, пропахшие запахом гниения и сладковатым ароматом роз.       Возможно, это всё только моё воображение.       Надо дождаться, когда Джереми придёт в себя, собрать вещи и убираться отсюда.       А если мама очнётся… что ж, наверное, у меня хватит сил ещё на один удар.