Танцы хрупких душ

      Костры на берегу реки зажигали ближе к вечеру, и с ними открывался плавучий рынок.       Плоты и лодки всех видов и размеров приставали к берегу, между другими перекидывали казавшиеся с виду хрупкими и ненадежными мосты. И воды реки скрывались под деревяшками, сетками, перекинутыми канатами и длинными шестами, на концах которых мягким светом горели огоньки, обозначая границы. Хотя ходили слухи, что такие огоньки ещё путают и уводят в темную сердцевину рынка, откуда можно не вернуться.       На берегу уже толпились первые гости. Впрочем, в городке Бьянки речной народец не особо жаловали. Кто-то считал их жуликами и проходимцами, другие с подозрением относились к тонким созданиям, под бледной кожей которых будто мерцал лунный свет, отраженный в воде. А стоило увидеть их улыбку — из ряда мелких острых зубов, как хотелось отвернуться и отойти подальше. Правда, находились и восторженные поклонники, которые даже подражали им. Дети так вообще играли с удовольствием вместе.       Странно было видеть такой народ в джинсах и потертых свитерах, в платьях с обложек модных журналов, с телефонами в узких ладонях. Хотя, насколько могла судить Бьянка, так выглядела только их «молодежь», она-то, в основном, и приходила на плотах. Где-то у костров уже звучала гитара и смех — Бьянка видела несколько приглашений на круги у костров сегодня на Фейсбук.       Но она остерегалась сближаться с речным народцем. И дело было вовсе не в их улыбках и не в холодной коже, которую никогда не грело ни солнце, ни пламя.       Под ботинком хрустнула ветка, и звук показался тревожным. Бьянка на секунду остановилась и сжала пальцами лямки рюкзака. Ей так хотелось подойти к одному из костров, раскидать угли и прокричать, чтобы все они убирались к чертям!       Она мотнула головой и задержала дыхание. Гнев ей точно не поможет.       Бьянка нашла укромное место на берегу, где почти не слышались звуки с лодок и плотов, а огоньки казались почти далекими, не такими притягательными и напоминавшими о чудесах и сказках, которым так хотели верить люди.       Она достала первый камушек из кармана брюк и бросила в темную воду, тот упал с громким плеском. Потом ещё один и ещё. Бьянка не заметила, как броски стали чаще и резче, как в этом порыве мир поплыл от тумана и навернувшихся слёз.       — Перестань.       Бьянка развернулась на тихий голос, смахнула слёзы, чтобы Скотт не заметил. Ей показалось, он вытянулся, стал выше её. Или она так и не выросла. Бьянка всегда была слишком мелкой для своих лет, ей и сейчас-то не верили, что уже шестнадцать. Скотт шагнул к ней ближе, но не слишком. Здесь не было света костров или города, скрытого лесом, только плотные сумерки, и Бьянка никак не могла разглядеть его лицо. Её голос прозвучал резче, чем хотелось бы.       — Мы сейчас же уходим.       — Я не могу. Ещё два года.       — Нет! Ни месяца больше! Хватит! Ты отдал им три, а всё это бесполезно. Это ни к чему не привело.       — Что-то случилось.       Бьянка онемела. Она уставилась на Скотта, пытаясь разгадать его интонации, понять, что он имеет в виду. Голос брата звучал… безразлично. Никак. Будто ему всё равно, а что же случилось. Это напугало её до чёртиков, но она упрямо продолжила.       — Да, Скотт, случилось. Ещё месяц назад. Мамы больше нет.       Вот. Она сказала. Выпустила из себя, как яд из набухшего сосуда, и это оказалось куда проще, чем пока она шла сюда. Только даже произнесенные вслух слова не исправили боль, бьющую в сердце. С тех самых пор, как она вместе с отцом прощалась с мамой на старом кладбище за городом, как смотрела до последнего на гроб, кусая губы, чтобы не крикнуть: «поднимите обратно! Ещё рано!», Бьянка никому не говорила о том, что кипело внутри.       Скотт молчал. Скрипели верхушки деревьев, доносились звуки ночных птиц. За её спиной на реке покачивались огоньки.       — Вот, — Бьянка смутилась и опустила голову. — Вот так. Мамы больше нет. И твоя сделка больше не имеет значения. Ты обменял пять лет своей жизни на то, чтобы она жила. И это не помогло. Пора возвращаться.       — Хм.       Это была идея Скотта. Пять лет назад, когда маме поставили страшный диагноз и пророчили полгода. Лечение не помогало, а деньги таяли. Бьянка помнила, как старший брат исчез куда-то на несколько дней, а потом вернулся с одной старухой из речного народца, которая обещала помочь и вылечить маму. Бьянку в комнату не пустили, она сидела у стенки, изо всех сил вслушиваясь в шипящий голос, в слова незнакомого народа, от которого по коже бежали мурашки. Отец в это время внизу на кухне орал на Скотта, как тот мог поверить в россказни и связался с «такими людьми». Удивительно, что старуху пустил.       Но маме стало легче. И Бьянка удивилась, когда Скотт через несколько месяцев начал собирать вещи — для колледжа было рано, не бросит же он школу?       — Я заключил сделку, — сдался он под напором вопросов сестры. — Родителям скажу, что бросаю школу и уезжаю по миру, я и так хотел это сделать. Пять лет — не так много. И мы сможем видеться у костров на озере. Меня предупредили, что такая жизнь ограничивает связь по телефону.       Скотт бодрился и широко улыбался, пока кидал в рюкзак нужные вещи. Покрутил в руках плейер с гравировкой — его дарила Бьянка, всё-таки сунул в кармашек. Потом вручил Бьянке свой альбом с рисунками: на память.       — Наверняка у них найдётся бумага и уголь, потом покажу новые рисунки. О, и можешь брать мой скейтборд! Только не сломай себе что-нибудь.       У того Скотта появлялись ямочки, когда он улыбался, а волосы цвета жженной карамели казались рыжими на солнце. Он весело подмигнул на прощание и несколько раз оглядывался, когда шёл в сторону вроде как автобусной остановки. Отец так его и не понял, провожали только Бьянка с мамой.       Когда мог, Скотт писал короткие сообщения, реже — звонил. Он мало рассказывал о своей новой жизни, несмотря на все вопросы Бьянки. Встречались они только, если в город заглядывал плавучий рынок. Зимой никогда, чаще летом или в начале осени.       А теперь перед ней будто замер чужак. И Бьянка не знала, как себя вести с ним, но такой Скотт не был в их прошлую встречу полгода назад.       — Что случилось, Скотт? Что с тобой стало?       — Тебе лучше уйти. Два года ещё, Бьянка, я отдаю долг.       — Но мама! ,.       — Люди… умирают. Мне жаль, правда. Видимо, её болезнь была слишком сильна. Рецидив?       — Да, она… ей было так больно. Я до сих пор помню её стоны по ночам, пока мы не смогли увезти её в больницу. Пришлось заложить дом. И счета всё ещё приходят. Счета за смерть. За болезнь, которая её вытравила из жизни.       Бьянка давно об этом никому не говорила. С отцом разговор не клеился, тот стал замкнутым и озлобленным, а друзья хоть и сочувствовали, но больше переживали за неудавшийся роман или ближайший тест. А теперь и жертва Скотта стала бессмысленной. Бьянка догадывалась, что раз брат рассказывает так мало, вряд ли его жизнь такая уж простая. Может, он просто не хотел её расстраивать. Но об этом она узнает потом.       — Мне жаль, что меня не было рядом.       — Что ж, теперь ты можешь быть. Идем домой.       — Я не могу. Сделки так не разорвать, будут последствия. У меня не так много времени, мне пора идти. И лучше нам не видеться, пока всё не закончится.       Бьянке показалось, он сейчас уйдёт, и она бросилась к нему, чтобы остановить, чтобы задать хоть один вопрос, чтобы просто почувствовать его рядом с собой не тенью.       Кожа Скотта была прохладной и похожей на влажный шелк. Вблизи он действительно оказался выше, и от него веяло запахом речных трав. Бьянка отшатнулась и уставилась на него. Скотт приблизился, его волосы потемнели и больше не походили на карамель, он сам изрядно похудел так, что футболка висела мешком.       — Не весь речной народец живет на плотах, мы много времени проводим под водой, — медленно произнес Скотт, в его глазах отражалась печаль. — Это часть сделки. Служить им, а не весело ходить на лодках. Чем дольше я здесь, тем больше проведу внизу. Прости… мне пора.       — Скотт… ты не говорил…       — Разве бы это что-то изменило? Знаешь, как тут говорят: «не тревожь воды, чем шире круги, тем выше цена за них». Думаю, наши круги с тобой расходятся.       Скотт сунул руку в карман и достал плоский камешек. Вложил в ладонь Бьянки, и его длинные тонкие пальцы паучками коснулись её вен. Хотелось отдернуть руку.       — Если захочешь встретиться через два года, используй его. Я найду тебя.       Камешек выглядел влажным и светящимся голубым светом изнутри, завораживающим и будто чуть пульсирующим. Бьянка засмотрелась и не поняла, как осталась одна. Она оглянулась, выкрикнула имя брата, но никто не появился. Подхватив с земли рюкзак, Бьянка направилась обратно к кострам и дому. Два года — на такое она не согласна. Она должна успеть раньше. Узнать, как сломать сделку и вытащить Скотта.       Ей казалось, что через два года его уже не вернуть.              Скотт сидел на плоту, скрестив ноги. Он думал о матери, которую так и не увидел. Не решился, боясь, что не сможет объяснить, почему не останется дома. О похоронах, которые пропустил. О Бьянке, которая так верила, что легко сломить сделку! Та была подобна тонкой удавке, которая в любой момент могла затянуться на шее.       Скотт не был уверен, не растерял ли он человечность за это время, не перестал ли воспринимать всё отдаленно, как сквозь толщу воды. Но так проще было справиться со всем, особенно когда его заставляли спускаться вниз, учили задерживать дыхание, смеясь, кокгда он терял сознание, когда кто-то из народца делал надрезы на его руках, чтобы увидеть своими глазами горячую кровь. Когда он глотал склизкие травы, от которых выворачивало. Пока его организм менялся, становился иным. И с этим трескался сам Скотт.       — Она ушла, — с разочарованием протянул старческий голос. — Ах, ты её не уговаривал пойти с тобой?       — Это моя сделка, а не Бьянки.       — Жаль-жаль, она стала бы хорошим дополнением к тебе. Два человека одной крови, о, мне бы завидовали! Как жаль, я не прознала про вашу мать. Сторговала бы ещё сестричку.       Пальцы Скотта дернулись, но он даже не повел плечом, зная, что от него ждут проявления хоть малой слабости. Те, кто торговал на берегу, были фокусниками, чтобы привлекать внимание и отводить глаза, пока заключались иные сделки. Скотт до сих пор не понимал, почему речной народец считает забавным забирать к себе людей. А потом видел, как другие… забывали, кто они есть. И сами выходили на берег к людям с сувенирами. Плоты и лодки, огоньки и сказочные песни — всё, чтобы люди пришли ещё раз. Потому что всегда находятся те, кто верит в фокусы. Как он сам когда-то.       Скотт чувствовал старуху спиной, лопатками и позвонками. Она была дельцом из тех, кто сходит на берег за сделками на жизнь. Пять лет, вроде не так много. Скотт не был уверен, что вернётся. Что у него хватит сил не забыть, что он — человек.       Он надеялся, что достаточно напугал Бьянку. Сестра справится.       — Может, в следующий раз повезет больше, — причмокнула старуха. — Идем, ты мне нужен, надо проверить новый настой и как он действует на людей. Может, в следующий раз будет что интересненькое предложить.       Скотт текучим движением поднялся и в последний раз взглянул на берег прежде, чем скользнуть в воду.