Танцы хрупких душ

      Каллум знал — нельзя оглядываться. Но каждый раз чары оказывались сильнее, навевали видения, от которых не скрыться, звали голосами родителей и сестрички. Путали пути через сад.       Каллум! Каллум! Мы здесь! Иди к нам! Вернись же!       Сбивали с толку. Каллум старался не смотреть, шел прямо наугад, но ладошка прикасалась к плечу, завывали голоса, и отчаяние сменялось на страх, крики близких врезались в голову.       Каллум бился, корчась от боли, ощущая, как ломаются суставы и кости, как съеживается тельце, а сквозь кожу прорастают перья. Под смех хозяйки сада.       — В следующий раз, птенчик, — шептала она, бережно беря в теплые ладони маленькую птичку. — Ты опять забыл. Ну, ничего. Ты побудешь со мной ещё немного, здесь, в безопасности и тишине. Разве не желал ты провести со мной вечность?       Каллум, конечно, уже не ответил.              Сад благоухал розами и свежестью после дождя.       В ночных сумерках среди цветов красиво парили разноцветные огоньки, рядом журчал ручей. На ветвях деревьев были развешены клетки с тонкими прутьями, в которых дремали птицы, у каждой на лапке — тонкая цепочка.       Хозяйка сада устроилась в мягком кресле в ожидании гостя. Она смотрела вдаль с задумчивой улыбкой и то и дело поглядывала на птиц в клетках.       — Сегодня у вас появится новый друг, — шептала она, водя пальцами по цепочке на шее, на которой висели маленькие изящные ключики. — Только не смейте портить ему сюрприз. Знаю, вы любите поговорить, когда приходят гости, рассказать про наш сад. Но — т-с-с-с! Он идет.       Каллум наблюдал за изящными движениями хозяйки сада, за тем, как она вспорхнула с кресла, когда услышала шаги, как томно склонила голову на бок, полуприкрыв глаза. Он давно понял, что бесполезно говорить — да и как, если раздается лишь птичья трель. Другие пытались, затрепетали крылья, звякнули цепочки. Весь сад ожил — и всё из-за птиц. Хозяйка ловко подхватила гостя под локоть и устроила долгую прогулку, невзначай касаясь то крепкого плеча, то проводя по спине, то сжимая пальцы, не сводила в меру восхищенного взгляда. Каллум знал эти приемы наизусть, и всё ещё проклинал себя за глупость. Как он мог быть таким наивным дураком! Потерять голову настолько, чтобы прийти самому в этот зачарованный сад, вслед за своей страстью и дуростью. И сколько он видел таких же наивных юношей, попадавшихся в умело расставленные сети.       Порой Каллум едва помнил свое имя. Он давно потерял счет времени, дням, месяцам… годам. С трудом мог вспомнить лица близких, а их имена давно слились с журчанием ручья. Хватался за тонкие ниточки картин детства и юности, пока дремал в аромате роз и разгадывал загадку, как улизнуть. Как обрести свободу.       Время от времени хозяйка выпускала какую-нибудь птицу из клетки, напаивала дурманящим нектаром и обращала их обратно ради собственной прихоти, ради тех же восхищенных взглядов и сердец, которые ей приносили в дар. Холодно смеялась на клятвы в любви и увлекала в свои объятия, пока игра не надоедала. Каждый раз Каллум надеялся вырваться из этой духоты, но не мог. Нектар и чары туманили мозг.       А если кто-то погибал — она упивалась смертью и съедала птичьи кости с хрупкими сердцами, слизывала с пальцев теплую кровь и чертила ими знаки на теле, поддерживая вечную красоту.       Каллум видел, как она обнимает нового гостя, как пальцы с когтями из металла касаются тонкой кожи шеи статного мужчины, как спадает платье с молочной кожи. Он закрыл глаза, чтобы не видеть нового обращения. А вот звуки ничто не заглушило бы, трансформация причиняла боль, ломала кости, выгибала суставы, стискивала сердце. Не все переживали.       Но сначала — развлечение. Каллум занялся тем, что отвлекало от этого безумия: вспоминал семью, у него же были родители, и сестренка, и братик… золотые кудри, скромная улыбка, ещё обожал сказки. Как его звали?       Что-то изменилось. Магия коснулась перьев, совсем иная, живая. Каллум встрепенулся и открыл глаза, уставился на сад, в котором молодой мужчина с искаженном от ненависти лицом склонился над хозяйкой сада. В руке кинжал, на молочной коже — капелька крови.       — Открой клетки, — голос хриплый, и в нем вибрировало обещание вечных мучений.       Женщина ядовито улыбнулась, выгнулась дугой.       — Не торопись, игра только началась…       — Открой клетки.       Он не угрожал и не просил, только кинжал скользнул по вниз к тонким ключицам и прочертил кровавую полосу вдоль одной из них. Хозяйка завизжала и задергалась.       — О да, твои чары сильны, мне это известно. Но ты потерялась в них, забыла о мире вне сада. Возможно, когда-то ты и была могущественной, но в этом кинжале магия, которую тебе не победить. И, поверь мне, я с удовольствием вскрою твою кожу дюйм за дюймом.       — Ты мог бы быть счастлив здесь! Ты мог бы остаться здесь навсегда!       Вместо ответа — взбухающие кровавые бутоны, новый визг боли. Каллум дернулся. Как бы ему хотелось сейчас взглянуть в эти глаза! Цепочка не давала улететь.       Сгустились чары, с губ срывался хрипловатый шепот, деревья заходили ходуном, но звучный голос мужчины успокаивал потревоженный сад и крепко держал колдунью, добавляя ей новых порезов, освобождая теплую кровь.       Когда она сдалась и приняла поражение, ее тело кровоточило и походило на розу, растерзанную бурей. Пальцы дрожали, когда вскрывали клетки и снимала цепочки. На Каллума она посмотрела с прожигающей ненавистью и замешкалась на секунду, но всё-таки отпустила и его.       Растерянные и потревоженные птицы метались по саду, теперь полному тумана, Каллум опустился на одну из ветвей дерева и ждал завершения. Черты колдуна казались смутно знакомыми, сердце билось чаще, но он терялся в этих чарах, витавших в саду густым туманом. Он понятия не имел, как найти дорогу обратно.       Хозяйка сада гордо выпрямилась и взглянула на своего гостя, который хладнокровно наблюдал за ней всё это время, а теперь подошел близко. Коснулся подбородка рукой, затянутой в кожу перчаток, в другой — всё ещё кинжал.       — Ты останешься здесь навсегда. Я закрою твой сад от внешнего мира, и ты сгниешь в одиночестве, среди цветов.       Каллум видел, как дернулся уголок её губ, будто последний ход остался за ней. Колдун отвернулся и взмахнул рукой, чтобы туман расступился и указал дорогу всем освобожденным птицам. Возможно, если он так силен, то сможет вернуть и облик?       А потом колдун посмотрел на Каллума, так и застывшего на ветке. И смущенно улыбнулся — как в тех воспоминаниях, которые не давали окунуться в дурман целиком.       — Идем, тебя все ждут. Долго ты тут пропадал, да?       — Эй, колдун! Ты кое-что забыл, — донесся голос хозяйки сада.       Каллум успел увидеть, как дернулся брат, едва заметное движение… последний фокус, старый, как заклинания самой хозяйки. Мазок движения — и Каллум затрепетал крыльями перед лицом брата, отвлекая внимание.       Одна из её игр, в которую сам Каллум проигрывал раз за разом, простое правило — не оглядывайся назад, чтобы ни услышал, чтобы ни увидел. Чары бы сработали, против всех заклинаний.       Даже не обернувшись, колдун сжал кулак и прошептал заклинание. Каллум чувствовал, как клокотала злость, дикая, безудержная. Как подрагивал сам брат, а за ними выдыхала жизнь хозяйка.       — У тебя больше нет власти. Ни над садом, ни над временем, ни над птицами. И никто не придет на твою могилу.       Колдун зашагал прочь, через туман. На его плече сидела маленькая птичка.