Три минуты тишины

Андрей Романов

Завтрак проходил почти в полной тишине. Гордеев и Ленка, почему-то проспавшие все на свете, торопясь, обжигаясь и шипя, ели кашу, Лера грызла тост с вареньем, я варил кофе. — Слушай, — разорвав тягостное молчание, заговорила жена, — а зачем ты туда полезла? — Мелкая спит, ты с десантурой тусишь на Красной, Сашка оперирует, Романов, сожрав тушенки, заявил, что пошел прыгать, Денис на смене, детки своим делом заняты, дед вообще куда-то запропал. И вот что мне было делать, а? — с некоторой долей язвительности поинтресовалась Гордеева. — И от этого «что делать» ты на сосну решила взгромоздиться? Тебе лавры Соловьевой покоя не давали в истории со спасением Булиня? Или до елки не дошла, ворона бессырная-недоделанная? Или стариной тряхнуть решила? Так тряси осторожнее. Еще лет…дцать и от таких сотрясов песок посыпется. Корнету я уже веник с совком дарила, тебе придется дарить робот-пылесос, — Ленка рассмеялась. — Ведьма ты! — Лерка похоже обиделась. — Да не знаю я, зачем я туда полезла, не знаю. — Ты когда в следующий раз соспинизмом заняться решишь, меня в известность поставь, я тебе живо другое занятие найду. Ну или страховку организую, — задумчиво договорила Лена, допила кофе и, подхватив сумку, унеслась на работу. — Вот точно Ведьма Евгеньевна, — ехидно прошипела Лерка, принимаясь за кофе.

Александр Гордеев

— Соколов, ты сдурел? — судя по ору, жена, и так накрученная за завтраком, сейчас была за гранью истерики. — Ты с каких пор халявить начал? Так я вмешаюсь — мало не покажется! Я рванул дверь Леркиного кабинета, увидел Лерку, мечущуюся у окна разъяренной фурией и снимки на столе. Короткого взгляда хватило, чтобы понять, что все основания бушевать у жены были, как и у Ильи были основания отдать пациента мне. — Я все видела, Варшавский вот переломы хирургически, говорят, брался со студентами лечить, но тут… — Илья, вижу все, завтра приеду, соперируем, готовь, — отбирая у Лерки смартфон, проорал я Соколову, — надеюсь, ты не откажешься мне ассистировать? И да, не покупай пряники, пожалуйста! А то у меня от твоих подарков грыжа будет! Илюха рассмеялся, вспоминая промышленные масштабы пряников, которые он приволок в Питер и отключился, а я повернулся к изумленной Лере. — Двойка вам, студентка Чехова, — усмехнулся я. — Идите, готовьтесь заново! — И что это было? — развернулась ко мне Лерка, готовая убить. — Работа, — спокойно ответил я, — только работа. Ты снимочки посмотри повнимательнее, попристальней, так сказать, а потом поговорим. Лерка закрепила снимки в негатоскопе, зашевелила губами. — С и D можешь пропустить, — сквозь зубы подсказал я, изо всех сил стараясь не рассмеяться. — L1, L2, L3, L4, — считала Лера, и ожидаемо не найдя отсутствующего пятого позвонка, аж покраснела, — о боже, как стыдно! — Нормальная почти шутка зрения. Илья, я так понимаю, просто не получил возможности объясниться, так? — Ну да, — покраснела еще сильнее Лерка. — Я как-то сразу формат «жена Гордеева» включила. — И это у тебя блестяще получилось, — похвалил я. — Поехали домой, жена Гордеева, а то ты меня Инсультом Николаевичем обзовешь!

***

По уму в Тулу надо было отправлять Леру. Операции, подобные предстоящей, были ее «коньком». Но после того, что она наговорила Илье, это было рискованно. Я бы на месте Соколова голову ей свернул бы при встрече. Ленка, которой я по секрету рассказал об этом, хихикнула, а потом ушла в кладовку, вернувшись оттуда с бутылкой коньяка: — Держи универсальное зелье для успокоения разбушевавшихся травматологов, — протянула она напиток мне. — Валерьянка. Прохладненская, — прочитал я место производства. — Прохладный — это где? Это пить-то можно вообще? — Убью, — прошипела Ленка. — Прохладный — это под Нальчиком, многие коньяк лучшим в СССР считали, так что считай от сердца отрываю. — С меня твоя любимая «Пантера», — хмыкнул я.

Илья Соколов

В том, что Гордеев помочь не откажется, я не сомневался. И потому ждал его отчаянно. Хотя ждал — это мягко сказано. Я торчал в операционной, оперируя потоком — слишком великим оказался наплыв пациентов, добрая половина которых наглядно опротестовывала поговорку о невеликой глубине морей для нетрезвых товарищей. Поклонники Бахуса измотали всех, девчонки орали коллективно, и даже добрейшей души тетя Маша орала на нетрезвых пациентов, периодически погоняя особо строптивых шваброй. В момент короткого перерыва между операциями и явился Гордеев, прямо с порога ординаторской протянувший мне бутылку коньяка! — Отдай, ирод окаянный, — тару из-за спины перехватила Мария Васильевна, Гордеев опешил, и уже явно собирался что-то сказать, но даже повернуться не успел. — Трепещи, я пришла! — в ординаторскую ввалилось нечто. На этом «нечто» был напялен желтый дождевик из-под которого торчала оранжевая елочная мишура-дождик, ну, а довершала все карнавальная маска белки. — Соколов, ты прав был. Это не больница, это дурдом какой-то! И я сейчас быстро в этом дурдоме порядок наведу, — медведем взревел Гордеев, разворачиваясь наконец к женщинам. — А-а-а-а-л-е-е-е-к, — попыталась проблеять Белочка, сообразившая наконец, что пугала собой не алкоголика, а Гордеева. — Он самый, собственной персоной, уважаемые. Ну что, кто тут первый в очереди на лоботомию? У меня сегодня скидка: две лоботомии по цене одной! И коньяк в придачу, — Сашка отобрал бутылку у Марии Васильевны и вручил ее мне. — Отомрите! И шагом марш работать! А это тебе от Ленки Прохладненская валерьянка. Вместе с моими извинениями за Леру. Лена сказала, что ты оценишь. — Оценил, — признался я, убирая коньяк на полку, — кофе? — Кофе. И карту. — На кофе и на карту, — протянул я Сашке карту Ромкиной подружки, — пациента ты и так сейчас увидишь, а вот это посмотри. Это не наш сегодняшний случай, но… — договаривал я в пустоту: Гордеев с головой ушел в медицину.

***

— Да не критично все, — отложив карту, Саша потянулся, — ты и сам при должной подготовке все сделал бы. Но… — Саш, нужно, — перебил я его, не давая договорить. — Но оперировать я не буду. И тебе не дам. Я ее Варшавским сбагрю. У вас тут поток, у меня тоже, другой немножко только. А он — стационарная нейрохирургия. С блестящей реабилитационной базой и Викой. Девочка сама побежит. И потом, там море. То, как Гордеев проговорил это «море», заставило меня спросить: — Давно не отдыхал и не светит? Сашка кивнул, а потом протянул: — А не знаю, подумать надо. Вот сам эту красоту к Юрке и отвезу, заодно и… Ладно, давай карту и пойдем посмотрим парня. — Пойдем, — я протянул Саше халат и открыл дверь.

Елена Емельянова

О том, что операция у Соколова прошла удачно я узнала от Гордеева. Первой. И от него же узнала о том, что он вляпался в аварию. Тоже первой. Ему хватило ума не звонить Лере. А мне хватило ума прыгнуть за руль и помчаться к нему, попутно вызванивая всех, кто был мне нужен. То, что тревожить близких не стоит мне было ясно и так: слишком ровно и спокойно звучал Гордеев.

***

На этот раз Сашка отделался совсем легким испугом: какой-то лихач впилился в него сзади. — «Сдай вождение, Вика», — пропела я, подходя к горе-водителям. — Эта еще не водит, слава Богу, — хмыкнул Саша, глядя, как я подхожу к ним. Рядом с двумя разбитыми машинами почему-то не было ГАИ и зевак. — Привет, бедолаги. И чего стоим, кого ждем? — Гаишников и Скорую, — скривив мучительную физиомордию, простонал въехавший. — Скорую? — я поперхнулась затяжкой. — Скооооорую? Гордеев, ты спятил? Зачем она тебе. Тебе? Она тебе бесполезней, чем рыбе зонтик или зайцу стоп-сигнал. Хотя стопы, модифицированные ревуном, может быть и спасли бы. Что там с ним? — Рассечение, — безразлично бросил Саша, — ерундовое. Но мне сей персонаж не дается, говорит «нормально все, оставь, само пройдёт». — Ну, как скажешь, — полыхнула взглядом я, набрасывая куртку на плечи. — Ты куда? — не понял Саша. — Подорожник искать. Чтоб быстрее прошло, — я уже копалась в багажнике машины в поисках аптечки. — На, чини бедолагу. — Сама-сама-сама, — отказался Гордеев. — Он мне не доверяет, как врачу. Подсказать, что делать? — Без сопливых знаю. Позвони в ГАИ, пусть поторопятся!

Александр Гордеев

То, что с виновником Лена справится — я не сомневался: слишком пустяковыми у него были повреждения, да слишком часто Лена проходила повышение квалификации в походно-полевых и не только условиях. Но она, почти мгновенно купировав истерику у типа, позвала меня: — Саш, глянь-ка. Я глянул. Порез на руке был глубоким, с частично разошедшимися краями, но я убей меня комар, не понимал, чем его получить можно было. — Ты что за рулем делал, придурок? — поинтересовалась Елена. — Бутерброд, — проблеял тот, а я только увидел перочинный нож на коврике у пассажирского сиденья, и… — Ясно, — оборвал я мужика, протягивая Лене перчатки. — Прямой узел знаешь, да? — Нэт, — хмыкнула Емельянова, — я бабий знаю, да! — Ну и шей тогда, только обработай сначала, — я открыл флакон антисептика, и, отдав Лене, занялся шовным материалом. — Смотри, вяжешь, как прямой, только на первой петле делаешь два оборота, и следи за направлением, иначе… — Иначе улучшенный бабий вывяжу, — Елена уверенно орудовала зажимом с иглой так, словно делала это несчетный раз. Швы вышли, как на картинке в учебнике. — Браво, — похвалил я, — отличная работа. — Ну ты даешь, Александр Николаевич, — Елена сделала вид, что обиделась. — Иди, вон гаишники приехали! И поехали домой уже, есть охота! — Там пряники в машине, тебе Женя Пална передала. И тефтельки! — Снова я ей за тефтельки должна, — хмыкнула Лена, прячась в салоне моей машины. — Ничего, хичинами рассчитаюсь при встрече!