И что ты будешь делать?

У Диппера всегда были проблемы с вождением. Он спокойно чувствовал себя за рулём, но обладал той разновидностью топографического кретинизма, что позволяла ему заблудиться в трёх соснах, даже если к каждой был прикреплён указатель, а дорожка к выходу подсвечивалась неоновыми лентами. Он куда лучше разбирался в картах. Наверное, это было показательно: за что бы Диппер ни брался, он чувствовал себя неуклюжим и неумелым, если дело касалось практики. В теории же ему не было равных — но что толку в теории, если по факту он оказывался беспомощнее слепого котёнка? Разумеется, Диппер работал над собой и, ужасно раздражаясь на эту свою особенность, прикладывал усилия, чтобы не давать слабину там, где хотелось быть не хуже, а то и лучше прочих. Это не отменяло того факта, что они наворачивали уже пятый круг по ответвлениям трассы, снаружи стремительно темнело, и следовало признать: они безнадёжно и безоговорочно заблудились. — Сосна пеньковая, семейство Имбицилиус, род Деградантум обыкновенный, — скрипуче хихикал Сайфер на соседнем сиденье, демонстрируя ровные зубы в акульем оскале и чудовищное ботаническое невежество. Он истекал желчью с самого начала поездки, потому что Диппер сказал, что скорее лично шагнет под колёса первого попавшегося грузовика, чем пустит за руль одноглазую ошибку природы. Билл, конечно, любезно напоминал ему об этом всякий раз, когда на дороге появлялась очередная фура, и даже предлагал придержать дверцу и помочь с завещанием, но поделать ничего не мог: он был не в том положении, чтобы выставлять условия. Пассажирское кресло, впрочем, было не худшим вариантом — изначально Диппер настаивал на багажнике. Пайнс выехал на обочину, остановился, включил аварийные огни и замершим взглядом уставился на темнеющую впереди трассу. — Захлопнись, а, — устало попросил он. — Минут двадцать назад мы проезжали мотель, помнишь? Сможешь показать, как до него добраться? Его самую малость грызло чувство вины. Быть зависимым от Билла не хотелось настолько, что маршрутом и управлением он решил заняться самостоятельно, хотя с самого начала подозревал, что ничего хорошего из этого не выйдет. И вот пожалуйста: на улице — глубокая ночь, телефоны не ловят сеть, они торчат у чёрта на куличках, хотя к этому времени должны были быть уже за пределами штата, и, честное слово, ночевать в компании друг друга в каком-то вшивом отеле было перспективой настолько отвратительной, что Пайнс лучше не спал бы вовсе. Или разложился бы вон в том кукурузном поле. Или прямо здесь, в машине, чтобы окончательно убить спину, но не чувство собственного достоинства. Он чувствовал себя отвратительно, если уж говорить откровенно. Что-то было… не так. Поначалу ощущения были схожи с симптоматикой начинающейся простуды. Горло драло, бросало то в жар, то в холод, пальцы нервно подрагивали, а внизу живота скручивало тревожно, зыбко — как перед первым в жизни экзаменом. Как в те вечера, когда они договаривались встретиться с Сайфером. Как в моменты, когда этот придурок переступал порог и смотрел на него потемневшим, жутким взглядом — чтобы секундой спустя уже впечатать спиной в ближайшую стенку. Судя по бледной физиономии его персонального проклятия, Билл чувствовал себя не лучше. Диппер даже не спорил, когда Билл вытряхнул его из ремней безопасности и за локоть вытащил из машины. Там, где его пальцы обхватили руку, кожу болезненно обожгло. Уступив Сайферу место, Диппер предусмотрительно сел назад, чтобы исключить возможность любого физического контакта. Честно говоря, он предполагал, что физиология подведёт их во время этой поездки, но не подозревал, что это произойдёт так быстро. Редкие контакты позволяли насытить связь, чтобы не испытывать на себе негативных последствий, и всё же их предназначение друг другу нуждалось в большем, и сейчас недостаток этого большего давал о себе знать. Это было… досадно. И спасибо, что Пайнсу было не занимать самоконтроля. Он бы заживо себя загрыз, если бы сорвался. По негласной традиции водитель включал музыку. Билл врубил Spice Girls на весь салон, и Диппер на всякий случай скукожил кислую мину, лишь бы не спалиться, что эта песня - его любимая. К счастью, Билл ориентировался в пространстве гораздо лучше и всё-таки обращал внимание на дорогу. Спустя уже полчаса они стояли за стойкой ресепшн, пока сонный администратор выписывал им номер. — Один с общей койкой, — гаркнул Билл раньше, чем Диппер успел попросить номера в разных концах мотеля, желательно через пару этажей друг от друга и с внутренним кованым замком, — меня это тоже не радует, представь себе, — обратился он уже к Пайнсу. — Но ты же не хочешь, чтобы завтра совсем замкнуло? Так что разожми очко, солнце, и сделай морду лица попроще. Диппер оскорблённо нахохлился. Он терпеть не мог, когда Сайфер вякал по делу и оказывался прав. — Будешь звать меня солнцем, я тебе лично всё разожму, — пообещал он, забрал у администратора ключи и из принципа дождался, чтобы Билл заплатил за номер из своего кошелька. — Ласково, вдумчиво и пассатижами. — Какой ты сердитый, помереть можно! — восхитился Сайфер. Восхищение его, впрочем, донеслось Дипперу уже в спину. — Ну, воплощённая харизма! Мне бы столько самоуверенности, да с такой плоской задницей! Диппер через плечо показал ему средний палец и захлопнул за собой дверь их общего номера.

***

Они познакомились, когда Дипперу только-только исполнилось пятнадцать. Билл, на два года старше него, уже тогда был выше на голову, наглее в семь раз и настолько же самоуверенней, несмотря на совершенно дебильную причёску, хромоту и отсутствие левого глаза. Он припёрся прямо к Пайнсу домой. Не здороваясь, схватил его, открывшего незваному гостю дверь, за запястье, уставился на ещё блеклое, но уже отчетливо различимое имя и с презрением скривился: — Да ты издеваешься. Слово за слово, и к хромой ноге и одноглазости у него добавился сломанный нос. Дипперу в процессе драки едва не откусили ухо и всё порывались запихнуть трость туда, где не светило солнце, но он всё равно чувствовал себя победителем. Учитывая, что их знакомство не слишком-то задалось, они не общались весь следующий год. Пайнс понятия не имел, где шляется его родственная душа, и не слишком страдал от её отсутствия. Последствия грянули позже. К шестнадцатилетию у него обострилась астма, и организм, ослабленный отсутствием контакта с соулмейтом, едва реагировал на врачебные усилия. Тогда он провалялся в больнице дольше месяца. Родители поначалу прислушивались к его желанию не выходить с Биллом на связь — само собой, родственная душа сына не пришлась им по вкусу, — но после, когда стало очевидно, что Диппер не справится сам, связались с ним и вкратце объяснили ситуацию. Диппер не знал, что Билл именно ответил на просьбу приехать. Он мог только догадываться, потому что мама проплакала весь вечер, а от помятого отца на следующее утро несло перегаром, но всего неделей спустя наглая белобрысая шпала ворвалась к нему в палату, сожрала весь его пудинг, сообщила, что выглядит Пайнс отвратительно, прямо-таки тошнотворно, а потом вдруг добавила: — Я переезжаю в вашу дыру. Ой, да не пырься так, ты-то здесь при чём! Я поступаю в колледж. Твоё присутствие в пешей доступности — не более чем досадная неприятность, имей в виду. Он проторчал рядом с Диппером несколько суток, пока тот не пошёл на поправку. Несмотря на регулярные перепалки и взаимные колкости, у них с грехом пополам получилось выйти на диалог, и именно в его процессе стало ясно: судьба облажалась, и облажалась сильно. Никакой идиллии, свойственной другим соулмейтам, у них не было и быть не могло. Диппер не был нужен Биллу, и на почве этого не стал даже разбираться, нужен ли Билл ему — он просто принял как данность, что его родственная душа — редкостный мудак и не заслуживает, чтобы по нему сокрушались. Не то чтобы эта мысль его не расстроила или перестала расстраивать годы спустя. Просто Диппер не считал необходимым показывать это Сайферу. Да и сам — со временем — свыкся. Процентов на шестьдесят. Всё лучше, чем ничего.