дети дорог.

— Хён, ты опять где-то приложился? Чан оборачивается на голос в ту секунду, когда кто-то ловит его за запястье и тянет назад, останавливая. Он сталкивается почти нос к носу (носом к губам, если начистоту, потому что кто-то сильно вымыхал ввысь за пару лет, оставив Чана стаптываться в своей старости и клониться к земле) с Сынмином и его проницательным взглядом, пробирающим до костей. Порой Чан думает, что Сынмину впору быть гадалкой и делать расклады на таро, либо осуществлять деятельность по сглазам и наведению порчи. В мире Гарри Поттера Сынмин бы был живой сывороткой правды. Или это только у Чана нет сил сопротивляться и придумывать оправдания? — М? — мычит Чан и опускает взгляд на собственную руку, где чуть ниже предплечья виднеется иссиня желтый синяк размером со сливу. — А, это когда ты запутался в ногах и схватился за меня. Пару-тройку дней назад. Хорошо, что успели тебя подхватить, иначе бы с таким синяком ходил ты. На бесстрастном лице молнией сменяются эмоции от удивления до вины и беспокойства. Темные глаза еще секунду назад сверлившие Чана, как маленького нашкодившего ребенка, которому запрещают прыгать с высоких шкафов, а он все равно прыгает, становятся теплее и светлее на пару тонов. Они оба знают, что Сынмин бы с такими синяками не ходил: у него кожа плотнее и темнее на несколько тонов (Чан не признается, но ему безумно нравится её цвет у Сынмина, он даже слегка завидует), и синяки не так ярко выступают на ней. Зато вот Чану с его прозрачно-розоватой бледной кожей совсем не повезло, когда от несильного сжатия может появиться стыдливое розовое пятнышко. В детстве как будто было проще, и кожа была толще, а сейчас она совсем истончилась, как у старика. Ха. Если верить тому же Сынмину — он и есть старик. — О, извини, — в голосе и глазах сквозит вина, но лицо всё еще бесстрастно. — не думал, что так сильно вцепился. От осторожного невосомого прикосновения чужих холодных подушечек пальцев хочется замурлыкать и зажмуриться: нежно, приятно и с хороводом муравьев, рассыпанных кучками по кишкам. Допускается крамольная мысль о том, что Чан готов стать одним большим синяком, лишь бы его вот так касались всегда. — Говорят, чтобы они быстрее зажили, нужно поцеловать, — смешливо щурится Чан, кусая расплывающиеся в улыбке губы. Метод не помогает, и гнусоватое мерзкое хихиканье, за которое порой хочется отвесить себе такого хорошего подзатыльника, чтобы смеялся нормально, а не как наркоман из подворотни, всё равно прорывается. Подкат не удается. Сынмин не меняется в лице: ни удивляется, ни смеётся, не кривится, не фыркает, не моргает. И кажется, не дышит. Чан в конец тушуется, грустно вздыхая, как всегда, когда его легкий флирт размазан соплёй по стене, об которую надо удариться, чтобы больше не пробовать. Только все равно не поможет: мозги, если они уже пропитаны кислотой хуевых подкатов, обратно не откатить и новому не научить, как не посещай курсы по пикапу. А с Сынмином так вообще дохлый номер флиртовать: непонятно кем надо быть, чтобы тот поддался. Чанбин говорит, что Чан слишком палевный в своём флирте. И дело даже не в том, что он говорит, а в том — как он это говорит. И этот ублюдский смех, который вырывается каждый раз, стоит сказать какую-нибудь смущающую фразу. Чан может быть серьёзным и говорить серьезные комплименты, но почему-то с Сынмином это не работает, и чтобы замаскировать неловкость от собственного провала защитной реакцией прорывается смех. Что ж, еще одна попытка провалена. Вот надо же: так тонко чувствовать моменты для флирта, но всегда так безбожно их проебывать. Чан умрет нецелованным. Или… Только он допускает эту мысль, как ощущение пальцев сменяется другим прикосновением: более мягким, более нежным, чуть влажным, потому что перед тем, как наклониться к его плечу, Сынмин облизал губы. Полчища муравьишек, что кучковались в кишках эмоциональным взрывом разбрасываются по всему телу, плодя повсеместную дрожь. Вау. Про этот момент срочно надо записать пару строк, сбить в текст, попросить Джисона добить красивой лирикой и свести в песню. — Надеюсь, что он быстро пройдет. А то нуны опять будут ворчать, что из-за маскировки твоих побоев не хватает тоналки для синяков под глазами Чонина, — когда Сынмин волнуется, то в голосе прорывается гнусоватое шуршащее бормотание. Совсем как сейчас. Он смотрит неотрывно на иссиня-желтое пятно и гладит его легонько большим пальцем. А Чану хочется, чтобы к горящему от поцелуя месту на плече прикоснулись еще раз. Желательно губами. И раз удался первый подкат, то может сработает и второй. — Знаешь, еще говорят, чтобы точно всё быстро зажило, то нужно поцеловаться по-настоящему, — выдаёт и замирает, как перед стартом в длительную беговую гонку, от которой зависит жизнь Сынмин смотрит на него взглядом " хён, что за хуйню ты несешь?», но уголки губ дергаются вверх, пальцы исчезают с плеча, оставляя после себя грустный флер сожаления. — Не уверен, что заживление гематом работает таким образом, — невозмутимо сообщает Сынмин. — Поцелуй высвождает кучу гормонов, кровь быстрее течет, да и всё остальное шустрее двигается, — не сдается Чан, решая, что в этот раз он дойдет до конца и давит глупый смех в зародыше в утробе живота, чтобы не испортить момент. Потому как Сынмин заворожен им сейчас не меньше, чем он им. Это видно по блеску в глазах, по поднятому углолку губ и тому, что Сынмин всё еще не ушел. — Так говоришь, словно уже пользовался этим методом. — Нет, но хотел бы попробовать, — пузырящийся внутри смех вдруг исчезает, словно кто-то нажал на кнопку водяного пистолета и выпустил всё содержимое наружу. Ситуация становится щекочущей, покалывающей. Об этом Чан бы тоже хотел написать песню: о напряжении двух людей, что водят хороводы вокруг друг друга, не желая признавать взаимное притяжение. Точнее один признает и даже пытается что-то с этим делать, применяя вот такие дешевые провокации, а вот второй строит из себя ледяную леди, словно ему непонятно, от чего так дрожат руки, когда Чан обнимает его сзади или подходит слишком близко, нарушая личное пространство. — Если он не исчезнет, то я буду чувствовать себя обманутым, — наклоняет голову Сынмин. Чан задерживает дыхание от того, что этот парень только что допустил саму мысль того, что они могут поцеловаться, пусть и под навесом «хуйня, а не лечение». — Попробуем и завтра глянем? Смелость птицей с длинными крыльями обнимает Чана, позволяя сделать шаг вперед, прижаться к застывшему Сынмину и бесстрашно заглянуть в глаза. А сердце стучит, как сумасшедшее: мысли скачут от щекочущей пятки возможности первого поцелуя до желания написать еще одну песню и как можно четче запомнить это состояние, чтобы его описать со всех плоскостей разлагающейся от любви личности. В повисшей паузе ощущается накал. Чан чувствует, как Сынмин сейчас активно размышляет над стратегией поведения, и что сейчас последний рубеж, когда можно свести всё в шутку, хлопнуть по плечу, хохотнуть и нервно исчезнуть в коридоре, растоптав новую попытку на сближение. Давить не хочется, но и терять возможность, ускользающую водой сквозь пальцы, тоже желания нет. Чан чуть дергает головой, поддаваясь вперед, давая Сынмину еще один короткий шанс, чтобы отпрянуть или уйти, и показывая свои намерения, что это не шутка. Он серьёзен, как на собраниях по обсуждению проблем группы. Глаза напротив чуть расширяются, но Сынмин остается стоять на месте. В районе груди чувствуется покалывающее чувство, как когда сводит судорогой, а потом мурашки бегают под кожей, избавляя от мерзкого ощущения. Сейчас это больше похоже на магнитный песок, тянущийся к своему полюсу в груди Сынмина и желающий с ним соединиться навечно. Еще чуть-чуть и в районе сердца появится свечение, как в романтических аниме. — Целуй, — сиплым бормотанием дает разрешение Сынмин, и Чан тут же прижимается губами к его рту, не давая ни секунду больше, чтобы обоим подумать еще раз. Об этом тоже можно написать песню. И ни одну, а несколько, потому что в одну точно не уместить тот клубок шкварчащих чувств, что обжигают Чана изнутри. Не ясно, что там с синяком, но Чану очень хорошо становится, до распирающих ребра чувств хорошо. Сынмину можно быть не только гадалкой, но и лекарем. Личным лекарем Чана, что вылечит от любой напасти и хрени в голове своими губами. В момент, когда он допускает предположение о том, на какие лечебные чудеса способен весь Сынмин, если уже губы делают так хорошо, они отрываются друг от друга. — Я ещё читал, — облизывая губы шепчет Чан, ладони потеют, как у пятилетки, которому подарили большую собаку, — что для лучшего эффекта процедуру надо повторять ежедневно, — сглатывает комок слюней и дергает уголком губ самодовольной ухмылке. Сынмин смотрит, не мигая, но контролировать появившиймя румянец он не в силах, — если не ежечасно. — Борзеешь, хён. Абсолютно точно борзеет и куёт железо, пока оно горячо. А Сынмин горяч. А Чан хватается за возможность всем существом, будто другого шанса никогда не представится. Уж Сынмин-то должен знать, насколько упрям, настойчив и целеустремлен лидер их группы. Что для него нет закрытых дверей, и он расшибется, но ключ найдет или выбьет её плечом. — Больше прошу, чтобы хоть что-то получить. Кокетливый взгляд из-под ресниц — у Хёнджина научился. Каких же прекрасных ребят понабрал: Хёнджин научил управлять лицом, Минхо — вкусно готовить, Джисон — расслабляться. В глазах Сынмина смесь смятения и мысленной борьбы с самим собой, он забавно морщит нос и грузно дышит, словно устал. — Посмотрим, завтра на его состояние, — выдает, наконец, он, кивая на сливовое пятнышко на предплечье. Чан и забыл, с чего вообще начался их разговор, и секунд пять глупо хлопал ресницами, не понимая о чем речь. Он готов поставить всё, что имеет на то, что Сынмином двигало не только желание залечить синяки: ведь он совсем не глупый, и понимает, что это ерунда — предлог для флирта. Ступенька к признанию если не большого светлого чувства, то взаимного притяжения точно. — И если... станет лучше, то… , — закусывает губу Чан, исподлобья наблюдая за бесстрастным лицом. Интересно, как оно меняется в пылу страсти? При записи песен — его лицо, как интерактивное полотно, визуально транслирующее те эмоции, что льются вместе с голосом. В остальное же время - непроницаемая маска. — То так и быть поцелуешь еще раз, — вздыхает Сынмин, скрещивая руки. Стена треснула. Чан мысленно ликует и торопится расшатать образовавшуюся щель до конца. — А если нет, то поцелуемся дважды? — двигает бровями и облизывает губы, намекая, что он готов второй поцелуй получить сейчас. Закрепить, так сказать, лечение. — Нет. Я просто поставлю тебе новый синяк, раз ты меня обманул! — возмущается Сынмин, алея ушами, мягко бьет кулаком по плечу и под заливистый хохот быстрым шагом исчезает в коридоре. Чан действительно хохочет сначала от деланного чужого возмущения, а затем от понимания, что сынминовское «поставлю новый синяк» звучит как «поставлю новый синяк, чтобы ты снова имел возможность придумать хуйню, чтобы меня поцеловать». Проклинавший в прошлом свою кожу и талант к быстрому появлению гематом Чан сейчас благодарит природу за такой подарок и раздумывает между: пойти и записать все строчки песен, что кружатся в голове, или пойти и обо что-нибудь удариться, чтобы потом прибежать к Сынмину и выпросить ещё поцелуев.