дети дорог.

Около правой руки лежит телефон и планшет, но Сынмин всё равно игнорирует их наличие, предпочитая писать ручкой в блокноте. Дедовский метод, но помогает хорошо структурировать мысли, успокоиться и подумать наперед. Сынмин писал отрывки песен, просто фразы, которые пришли в голову в течение дня, делал заметки к будущим проектам, изредка рисовал на полях, когда ухватившись за мысль, раскручивал её постепенно и переставал писать, чтобы не спугнуть и оформить до конца. — Как чертовски привлекательно ты выглядишь в этой позе, — послышалось мягкое и смешливое позади, а плечам через секунду стало очень тепло. Насколько сильно он задумался, что не расслышал, как в комнату вошли и подошли так близко? Поза у него обычная: сидел на стуле, поджав одну ногу под себя и уперев в её щиколотку стопу второй. Щека лежала на острой коленке, а рука с ручкой отставлена чуть в сторону и крепко упиралась в стол, чтобы почерк не страдал. Любимая поза детства: когда что-то читал, рисовал, писал, просто сидел и слушал взрослых, не понимая сути историй, но завороженный голосами и эмоциями в них. — Для тебя всё привлекательно, — фыркнул Сынмин, но поддался назад, расправил плечи, которые ласково разминали, давили, кружили подушечкой большого пальца над выпирающей косточкой, поднимаясь выше и упираясь в основание шеи. Сынмин бы замяукал от ласки, но он не кот. — Если это касается тебя, то да, — гнусавенько хихикнул Чан, спускаясь ладонями по рукам вниз и запуская волну дрожи по медовой коже. — Боже, отстань, — демонстративно закатив глаза, Сынмин толкнул Чана кулаком в плечо и передернул своими, поправляя вырез футболки, который сместился из-за массажа. Он знал, что не отстанет. С Чаном так никогда не работало: если отталкивали, лез ещё больше. Сынмину это нравилось, но он считал ниже своего достоинства в этом признаваться. Вот и сейчас Чан снова прильнул, но уже настойчивее и пропустив руки под его, чтобы сцепить ладони в замок на животе. Острый подбородок больно упирался в плечо, а волнистые после варварской сушки феном волосы щекотали Сынмину подбородок, шею и щеку. Чан пах чистотой. — Я бы даже сказал, не просто привлекательно, — добавляя бархата в голос, продолжал Чан, и по гортанному сдерживаемому мяуканью Сынмин понял, что сейчас что-то будет, — а очень сексуально. Вот оно. Сдержать смешок было невозможно. Ага. Очень сексуально сидеть в теплых штанах, в помятой домашней футболке и вселенской усталостью от тяжелого рабочего дня на лице. И вот не понять, это он так дразнится или всерьёз. — И почерк у тебя сексуальный. А вот тут точно дразнится. Сынмин повернул голову, носом мазнув по чужой щеке, и с вопросом «что тебе надо, черт?» посмотрел в глаза напротив. Они были слишком близко и смотреть сразу в оба не получалось, приходилось периодически моргать и двигать зрачками, чтобы охватить картинку полностью. Глаза у Чана были сплошь хитрые, лукавые, смешливые, со спрятанной в глубине тайной. Они манили, они затягивали, они требовали прикоснуться к ресницам пальцами. Чан хлопнул ресницами и невинно уставился в ответ, а Сынмин шумно вздохнул. Порой казалось, что он читает все его мысли в голове: и вот эти про ресницы, и про короткие топы, и про высунутый язык, и про немые просьбы сжать крепче. — Закончил? «Вообще-то нет» — хотелось ответить Сынмину, потому что он действительно не закончил. А ещё он прекрасно понимал, что вся эта манипуляция была изначально направлена на то, чтобы его отвлечь. Но кто он такой, чтобы сопротивляться этим лукавым глазам, сильным рукам и мягкому голосу, шевелившим потаённые глубины человеческого естества в Сынмине. — Видимо, да, — со вздохом и грустным взглядом на недописанный лист, в углу которого были схематично нарисованы мордочки собаки и волка. А между ними сердечко. — Отлично. Я как раз придумал, чем нам заняться, — довольно промурлыкал Чан, чмокая Сынмину в щёку и увлекая за собой на кровать. Придумал, ага, как же. Спланировал и целенаправленно шёл к своей цели. Но Сынмин не жаловался. Ему нравилось.