дети дорог.

Сынмин напоминал разъярённого бешенного пса, взирающего с высоты своего роста на развливавшегося на его кровати Чана. Брови были сведены к переносице, руки уперлись в бока, щёки раздувались от накатывающей злости. Знал бы он только, насколько сильно возбуждает Чана своей воинственностью, то точно поменял позу. Они приехали на выходные к родителям Сынмина: давно не были, родители соскучились и… — Ким Сынмин, если ты не привезёшь свою тощую задницу домой, то я тебе больше не мать! — Мам, прекрати смотреть шоу на ютубе, они портят твою речь. — Сынмин! — Да приедем мы, приедем! После такой угрозы было сложно найти оправдание, чтобы не приехать. Сынмин родителей любил, но ему не нравилось, что первые десять минут его, как любимого сына обнимали, тискали за щёки, говорили о том, как он вырос и возмужал, а потом всё внимание уходило Чану. Интересно, если бы он привёл в дом девушку, а не парня, то с ней бы так же общались? Порой у Сынмина возникало ощущение, что его заставляют приезжать домой, чисто ради того, чтобы он привёз с собой своего. И он уж точно уверен, что изначально в маминой фразе фигурировала не его тощая задница, а «задница Чана», просто она постеснялась произнести это вслух. Их, конечно, как всегда, определили в детскую комнату Сынмина, что до ужаса нравилось Чану: от интерьера и плакатов бейсболистов на стенах до узкой кровати, на которой двум взрослым мужчинам было довольно трудно улечься так, чтобы не нарушать личное пространство. Но Чан синоним нарушения личного пространства, и когда госпожа Ким предложила им занять гостевую комнату, тот категорично отказался, заговорщически ей подмигивая. Мать и бровью не повела, зато Сынмин покраснел до кончиков ушей, из которых чуть пар валить не начал. — Будешь меня снова домогаться — отгрызу тебе руку, — предупредил он Чана и показательно клацнул зубами. — Что я могу поделать, когда со мной в кровати лежит настолько горячий парень? — невинно хлопнул ресницами Чан, тая в глазах озорство. — Лечь на полу? — предложил Сынмин. — Только если ты ляжешь со мной, мой ледяной принц, — ухмыльнулся Чан, сел на кровать и притянул его к себе за руки, чтобы уткнуться лицом в живот, скрытый за футболкой, и глубоко вдохнуть родной запах. — Ты пахнешь как любовь. — Фу, — скривился Сынмин, но ладони на чужие плечи положил. Не чтобы отодвинуть, но чтобы держать близко, если понадобиться защищаться. Низ живота немного подрагивал от теплого дыхания, которое прекрасно доходило до кожи сквозь тонкую ткань. — Подкаты отвратительные. Совсем разучился. — Как думаешь, если я скажу твоей маме, что она родила самого красивого человека на свете, то она позволит мне стать твоим парнем? — Ты и так мой парень! И она в курсе! Прекращай. — А в курсе ли она, чем мы можем заняться на этой замечательной узкой кровати? — Чан отпрянул, лукаво сщурил глаза, прошёлся кончиком языка по пухлым губам и упал спиной вниз на постель. Сынмин возмущенно вспыхнул. — Мы не будем делать это в моей детской комнате! Я тебе ни раз это говорил! — Не хочешь её осквернять? — вытянул губы трубочкой Чан, имитируя поцелуй. — Тут стены тоньше картона, а ты не умеешь быть тихим! — тихо зарычал Сынмин, воровато оглядываясь на дверь, будто там кто-то уже стоял и подслушивал. — Закрой мне рот чем-нибудь. Своей ладонью или, например, другой частью тела, — Чан игриво поиграл бровями, а потом многозначительно толкнулся языком в щёку, еле сдерживая смех от смены эмоций на лице Сынмина. — Чан! — Сынмин! — вторил ему Чан, искренне забавляясь ситуацией. Он сладко потянулся, вытягивая руки выше головы и лениво покачал бёдрами, растягивая косые мышцы. Чан знал, что выглядел соблазнительно (специально надел эту прекрасную обтягивающую майку), и знал, что Сынмину это нравилось. — Прекрати, иначе я уйду спать в другую комнату! — Сынмин топнул ногой для придания веса своим словам. Почему эти подразнивания всегда делали из него какую-то истеричку. — И как ты это объяснишь завтра родителям? — Скажу, что меня домогался собственный парень, с которым я расстаюсь, так как он совершенно не умеет вести себя в гостях! Сынмин четко осознавал, что его неприкрыто провоцируют, манипулируют, выводят на эмоции и дразнят. Чан обожал это делать всегда — расширять границы дозволенного. Хотя ему и так было позволено всё! Сынмин ненавидел себя за то, что становится слишком безвольным рядом с этим человеком, что в открытую этим пользуется и не испытывает ни грамма угрызений совести. Но Сынмин не собирался поддаваться. Не поддался в прошлые разы и сейчас тоже планировал держать оборону до последнего. — Сынмин-и, неужели я тебя не привлекаю? — меж тем мурлыкал Чан, продолжая часто облизывать губы — знал, паразит, что это слабое место. Вот ещё по этому Сынмин боялся приезжать в родительский дом с Чаном. Он становился совершенно неуправляемым. Не то чтобы он и в обычной жизни-то четко следует указаниям, но здесь ему совершенно сносило башню: он становился игривым, шкодливым котом, испытывающим Сынмина во всех плоскостях его золотого терпения. — Или, может, на этой кровати ты занимался сексом с первой любовью и не хочешь марать воспоминания мной? — запрокинув голову назад, чтобы вытянуть красивую шею, большими пальцами рук он зацепился за пояс джинсовых шорт, чуть оттягивая их вниз. — Я лучше, чем какой-то слюнявый школьник. Поверь. Во-первых, Сынмин и так был в курсе, что Чан лучше какого-то слюнявого школьника, а во-вторых... — У тебя что, кинк на детские кровати? — Нет, у меня кинк на тебя в твоей детской кровати, — озорно подмигнул Чан, и левой ладонью полез себе же под майку. Сынмин следил за этим действием, как кот за бегающей мышью. — Раз не довелось посмотреть на тебя в подростковом периоде, то хотелось бы глянуть сейчас. — Звучит ужасно. — Звучит вкусно, — облизнулся Чан, а потом вдруг перевернулся на бок, подпёр голову рукой и как-то вмиг стал серьёзным. Сынмин немного растерялся от смены образов: — Сколько ещё мне просить твою маму уговаривать тебя приехать домой? Возмущение больно опалило лёгкие: Сынмин воздухом подавился и от такой наглости ещё больше растерялся, хлопая ресницами и подбирая что-то более адекватное, чем «ах ты ушлый, старый волчара-переросток!». Не дожидаясь ответа на свой вопрос, Чан резко поднялся, схватил Сынмина за руку и потянул, вынуждая упасть плашмя на себя, а потом тут же его подмял, чтобы тот не смел вырваться. Сынмин, конечно, стал вырываться тут же, шипя и рыча, как обозлившийся пёс, кусая всюду, где мог дотянуться, но кажется этим лишь больше радовал Чана, который восторженно ему подставлял, то одно плечо под зубки, то второе. Невозможный, блять! Наверное, поэтому Сынмин его и любит. Долго на злости он не мог прожить, и уже через некоторое время выдохся и забарабанил ладонями по спине Чана, кряхтя, что тот слишком тяжелый и заканчивается воздух. Чан тут же спустился немного вниз, уложил на его груди ладони, а в них упёрся подбородком, разглядывая лицо заебавшегося Сынмина со всей присущей ему невинностью и простодушием. Вот так получается, что начал встречаться с парнем, а получил вредного кота с изумительными способностями к манипуляциям. Рука машинально потянулась к чужому уху и мягко почесала: Чан мгновенно прикрыл глаза и тихо заурчал, ласкаясь к ладони. Это ж надо было такую схему провернуть, ещё и маму подключить: теперь ясно, почему он около неё ужом вился, когда они вместе готовили или убирали со стола. Умасливал, гад. Чан повернул голову и носом тыкнулся в ладонь, куда затем прижался губами. Сынмин вздохнул. — Так что? — спокойно спросил Чан, вновь поворачивая голову. — Я тебя убедил? С чего начнём: мой рот на твоём члене, или твой на моем? Убедил?! Да измором взял! В средневековье крепости бы сами разрушались перед его фигурой, а что уж говорить про Сынмина, у которого порой коленки дрожали лишь от одной солнечной улыбки. — Начнём с душа, — сдаваясь, выдохнул Сынмин, прикрывая глаза ладонью, и тихонько застонал, пока Чан ликующее гортанно урчал. Чтоб его. — Совместного? — прозвучало игриво, а потом почувствовалось прикосновения чужих пальцев к ребрам. — Если мы начнём с совместного, то уже можем не закончить постелью, — хмыкнул Сынмин, ерзая от щекотки. — Ты нас недооцениваешь, — уверенно произнёс Чан и сгреб Сынмина в сильные объятия, чтобы атаковать незащищенную шею десятками поцелуев. — Оставишь засосы — будешь сегодня снизу, — пригрозил Сынмин. Но угроза не возымела действия. — Окей. Два я уже поставил. Договоримся: сколько засосов — столько заходов и будет? Ок? — довольно замурлыкал Чан, вновь присасываясь к шее, лаская языком выступившие вены, поджимая губами кожу, кусая за выступающие косточки. — Боже, Чан! Следом последовали хихиканье и поцелуй, размазывающий невысказанное возмущение по губам. Невозможный. Просто невозможный.