дети дорог.

Сынмин приглянулся Чану ещё на отборочных, когда среди огромного количества групп отбирали самых достойнейших и готовых продолжать сражаться в более жёстких конкурсных условиях. — Он нам нужен, — только и сказал он тогда Чанбину, не отрывая глаз от поющего на сцене парня, имя которого на тот момент ему ещё было неизвестно. Вот о группе, в которой он выступал, Чан был наслышан — они частенько сталкивались на различных конкурсах и их состав менялся чаще, чем Джисон пил кофе. А об их новом вокалисте нет. — Кто? — не понял Чанбин, переводя взгляд на сцену. — Тот, кто пел предыдущую партию, а сейчас танцует с правого края. В красной футболке, — объяснил Чан, взгляд не отрывая. — Сынмин-то? — уточнил Чанбин так, будто Чан знал имя. Если бы знал, то сразу бы назвал по имени, не размениваясь на загадки. Это Чанбин окружен сотнями нитями связей и знал здесь всех, включая охранников у дверей комплекса. Поначалу Чан удивлялся таким сверхъестественным знаниям, но в конце концов привык, и когда нужно было найти контакт, то сразу вызванивал Чанбина. — Ты же в курсе, что он в другой команде? — уточнил Чанбин. — И переманивать участников — плохой тон. — В курсе, — кивнул Чан. — Но конкурс скоро закончится. — А если они выиграют? — новая попытка от Чанбина. — Не выиграют, — самоуверенно хмыкнул Чан и нахмурился, когда закончившая выступать группа, устало толкаясь, потопала к лестнице. Потерявший ориентацию в пространстве — от энергичных танцев, не иначе — Сынмин чуть качнулся в сторону, рукой опираясь на плечо идущего рядом сокомандника. Но руку тут же скинули и что-то сказали — Чан не слышал что, но раздражение на лице сокомандника было очевидным даже тому, что сидел вдалеке от сцены. Хорошо, что Чанбин не задал такого лишнего вопроса, как «Зачем он нам вообще нужен?», потому что Чан бы не смог на него ответить конструктивно. Просто при взгляде на определённого человека у него срабатывала чуйка, интуиция — называйте, как хотите — словно кто-то свыше говорил, что упускать возможность нельзя. Так было с Джисоном и Чанбином. Так сейчас сработало и с Сынмином. Просто нужен. Чанбин обещал раздобыть информацию, а Чан для успокоения совести и убеждения — в первую очередь себя — в правильности выбора подключил Джисона, который после прослушивания успокоил его совесть и интуицию тем, что «Голос у парня действительно стоящий». К моменту четвертьфинала Чан лишь сильнее удостоверился в том, что Сынмин им нужен. И дело не только в красивом голосе, который очаровывал своим шершавыми на концах нотками, но и в том, как парень держался на сцене и вне её, как солнечно улыбался, несмотря на промахи и пытался подбодрить команду, которая чудом доползла до четвертьфинала. Чан ставил на то, что они сольются раньше. А ещё Сынмин единственный, кто совершал приветственные поклоны. Когда его группу вызывали на сцену для прохождения этапа, то все шли с высокомерным выражением лица, будто они здесь уже всё выиграли, хотя на деле их результаты были плачевными («Откуда столько спеси?» — однажды вслух удивился Чанбин). И только Сынмин, всегда шедший в самом конце, отвешивал поклоны всем сидящим, включая команды соперников. Чан тогда впервые встретился с ним взглядом — светящимся, добрым, в самой глубине плескалась замаскированная под храбрость паника (как у всех здесь) — и улыбнулся настолько поддерживающей улыбкой, насколько смог, склонив голову в приветствии. В четвертьфинале группа Сынмина чуть не вылетела. Их выступление с самого начала не задалось, когда один из вокалистов пропустил вступление, и дальше ошибки налипли как мокрый снег на маленький снежок, превращая его в огромный ком. — Не пройдут, — заметил Чанбин. И Чан с ним был согласен — слишком много ошибок: и в пении, и в танцах. Выступление вытягивали лишь один из реперов и Сынмин, у которого к первому припеву стал подрагивать от явного волнения голос — Чан впился ногтями себе в ладонь, чтобы успокоиться и не дать переживаниям захватить себя полностью. Он даже не знал толком этого парня: информация, что добыл Чанбин, была довольно скудной — как зовут, где учился, когда начал петь. Но почему-то сердце бешено билось, как на своём первом серьёзном выступлении, — ладони вспотели, мышцы дёргались от напряжения, челюсти крепко сжались. В самом конце была партия с длинной высокой нотой, которую должен был спеть другой участник. Чан видел, как участник открыл рот, но не донеслось ни звука, а в глазах черным пятном растеклась паника, но затем звук донёсся — Сынмин подхватил партию. Немного опоздал, чертовски высоко для него, но спел, дрогнув в самом конце. Чан ещё никому так громко и долго здесь не рукоплескал. Он дарил эти аплодисменты совсем не группе, выступившей на его субъективный взгляд, очень плохо, а Сынмину, который не растерялся и закончил общее дело до конца. Не идеально, но его старания были оценены публикой. И судьями, пропустившими их дальше. Чанбин с Джисоном шипели и плевались весь вечер, обмывая косточки судьям и ворча, что всё куплено. Чан же не мог оторвать внимательного взгляда от сектора, где сидела группа. Когда объявили, что они продолжат соревнование, Сынмин был единственным, кто вскочил с кресла и стал радостно прыгать на месте, радуясь результатам, пока остальная группа кисло улыбалась, будто рассчитывали на другой итог. Чан видел, как лидер группы, крепко ухватив Сынмин за плечо, с силой вернул его в кресло, а затем что-то долго и зло выговаривал. С мест, где сидели 3racha, было не слышно, но зато отчетливо видно как красное, пышущее гневом лицо чужого лидера, так и поникшее лицо Сынмина, готового разрыдаться. От того, чтобы вскочить и ринуться в другой сектор, Чана удержал крепкий хват чанбиновской руки и тихое, но твёрдое: — Не дури. Но дурить хотелось. Отчаянно хотелось защитить человека, о котором Чан до сих пор знал не больше, чем имя, название университета и наличие отличных навыков пения. Чувство несправедливости разъедало внутренности кислотой. Когда объявили последние результаты и прошли церемонии чествования полуфиналистов, все конкурсанты потихоньку стали покидать место сбора. Чан обещал Чанбину не приближаться к Сынмину хотя бы до тех пор, пока его группа не вылетит. И Чан вообще-то не из тех, кто свои обещания нарушал, но почему-то сейчас уверенно рассекал среди толпы, направляясь к своей цели. Судя по шумным и недовольным возгласам позади: Чанбин и Джисон следовали за ним. Радовало, что не останавливали, хотя вполне понимали, куда он направлялся, учитывая, что выход из их сектора был в другой стороне. Ловко обогнув несколько кучек щебечущих друг с другом групп, Чан поравнялся с командой соперников, незаметно подойдя со спины к Сынмину, шедшим немного в стороне от своей команды. — Ты шикарно спел, — Чан сказал вроде мягко и с дружелюбной улыбкой, но всё равно испугал Сынмина, который вздрогнув, оглянулся в попытках понять, кто говорил. Когда взгляд тёмных глаз остановился на его лице, Чан чуть наклонился вперёд, махнул приветственно ладонью и улыбнулся щире, чувствуя собственные ямочки на щеках. На лице Сынмина за секунду сменилось несколько выражений разом от раздражения до осознания и узнавания лица. Щёки зарумянились, он кивнул. — Спасибо. — Да, в конце вообще профессионально вывез! — подхватил подперевший Сынмина с другой стороны Джисон, который видимо решил, что Чану нужна помощь. — Я там сфальшивил, — поморщился Сынмин, воровато оглядываясь в сторону своей группы, ушедшей далеко вперёд. Боялся, что заметят его разговор с соперниками. — Да ладно, никто не понял, — утешительно произнёс Чан. — Я вот вообще строчки местами попутал в куплете, но ничего, — подмигнул Джисон и Сынмин смущенно ему улыбнулся, уголки его глаз потянулись наверх, придавая ему немного хитрый вид. — Главное делать уверенный вид, что так и надо. А ты так и сделал! — Спасибо, — вновь поблагодарил Сынмин, оборачиваясь к Чану, которому до безумия хотелось прикоснуться к нему, чтобы оказать поддержку не только словесно, но и тактильно — пожать руку, хлопнуть по плечу или вовсе обнять. — Ваше выступление было… — Сынмин! — оглушительный крик со стороны выхода вынудил всех вздрогнуть и одновременно перевести взгляд в ту сторону. Команда Сынмина остановилась у дверей и, видимо, недосчитавшись участника, начала взглядом обыскивать помещение, пока не наткнулась на мило щебечущего с другой группой сокомандника. Сынмин разом сник, улыбка растворилась в поджатых уголках губ, опалённые мимолётной радостью глаза вновь потускнели. У Чана внутренности прожгло новой порцией кислоты. Всё нутро просило не отпускать Сынмина — задержать, оставить рядом с собой, защитить. — Иду, — крикнул в ответ Сынмин, опустил взгляд и быстро поклонился, прощаясь. — Извините, мне пора. Он суетливо отошёл вперёд, но через пару шагов обернулся, тайком поднял два больших пальца вверх и с широкой улыбкой произнёс, глядя Чану прямо в глаза. — Выступили вы шикарно! — отвернулся и быстро убежал к недовольно ворчащей команде. Такая похвала в тот момент для Чана была ценнее мнения судьей и всей их музыкальной тусовки. В полуфинале команда Сынмина вылетела на первом же этапе, а по истечению третьего этапа — откуда уже вылетели 3racha («Чан, нам срочно нужен ещё один вокалист! Джисон не вывозит петь за троих!) — Чан уверенным шагом сразу после объявления результатов направился в сторону сектора выбывших групп. Сынмин сидел один, без команды, и судя по расширившимся глазам, был удивлен тем, что к нему подошли. — Ты нам нужен, — без лишних слов, ненужных прелюдий и лирики, заявил Чан, надеясь, что из этих трёх слов Сынмин поймёт всё, что было в них заложено. Ты нам нужен, потому что ты хороший вокалист и у тебя красивый голос. Ты нам нужен, потому что отлично держишься на сцене и умеешь страховать. Ты нам нужен, потому что не боишься опозориться. Ты нам нужен, потому что умеешь достойно принимать проигрыш. Ты нам нужен, потому что ты мне нравишься. Впрочем, Чан надеялся, что последнее не слишком очевидно звучало в его голосе. Он и сам до конца не осознал эту мысль, опираясь лишь на то, что Сынмин нужен ему как участник группы, а не как тот, кого бы хотелось держать за руку, пока он поёт и подпевать ему. — Раз нужен, то бери, — ответил Сынмин, спустя долгую минуту молчания, в ходе которой пытливо вглядывался в глаза Чана, пытаясь найти там ответы на свои вопросы, и сам протянул ладонь, которую Чан сжал тут же. И не отпускал больше никогда.