true colors

Когда Шань пробирается домой через сад, который находится на заднем дворе, время перевалило за полночь. На улице сейчас почти никого нет, и от этого становится легче: было бы странно, если бы кто-то увидел парня, перелазившего через забор посреди ночи. Тихо шагая по длинной траве, Мо задумывается, когда сад стал таким заросшим, кусты в нем бесформенными и не стрижеными, а цветы и вовсе давно перестали цвести. Он помнит, как помогал матери ухаживать за каждым растением, что было посажено за домом и с любовью выращено. Забравшись в дом через заднюю дверь, что его мать оставляла открытой летом, он понял, что женщина уже уснула. Оказавшись на кухне, Шань увидел стикер, приклеенный к поверхности холодильника с просьбой поесть. Он улыбается краешком рта, срывая листок, после чего аккуратно складывает его и прячет в карман бомбера, накинутого на плечи. От ткани пахнет дымом от сигарет Хэ Тяня, их завтраком и кофе. Запах несильный, и поэтому Мо не находит особых причин бросать вещь в стирку. На столе теперь стоит холодное рагу в небольшой тарелке, из которой по какой-то причине еще с детства любил есть. И его мама прекрасно знала об этом, оставляя ему еду только в этой посудине и никакой больше. — Шань, это ты? – раздается тихий женский голос из темного угла дома. — Да, мам. Спи. Тебе завтра рано на работу, - так же тихо он отвечает ей, медленно пережевывая кусочки восхитительно приготовленного мяса. — Будешь так поздно возвращаться, дома запру, - слышится игривая угроза, но парень знает, что мать действительно волнуется за него. — Хорошо, - Мо издает смешок, вставая со стула и относя тарелку в раковину. В итоге они больше не перешептываются, а Мо так и остается стоять, разглядывая через мутное стекло небольшого окна почти умерший сад. Посреди него рос огромный дуб, который, наверное, был старше его на несколько десятков лет, если не больше. Когда Шань был маленьким, летом отец привязывал дощечку с веревками к одной из веток. В такие дни Мо катался до тех пор, пока не переставал чувствовать собственные ноги, а луна не начинала приветливо светить с неба. Слышался стрекот насекомых и ветер тепло дул в лицо ароматом цветов. Господи, как же он их любил. До безумия. — Тебе нравятся цветы? Да, черт возьми, ты, хренов идиот. Не смей насмехаться надо мной. Так думал Шань, пока не нашел у себя смятый листок между тетрадей, на котором было написано карандашом: «Magnolia Sinensis. В парке напротив старенького кафе с кошками. Думаю, ты оценишь». Навыком, который позволял так убого писать, мог обладать лишь тупейший человек на свете. И, к сожалению, Мо догадывался, чьих рук это дело. Не то чтобы с ним взаимодействовало много людей, чтобы не иметь понятия, кто страдает подобным. Шань знал, о каком именно виде магнолии шла речь, ведь в одно время перечитал много книг по ботанике. Его вводило в ступор, что Тянь, судя по этой бумажке, был не таким безмозглым, как могло показаться, - не казалось потому что; так и было, - и это удивляло. Приятно удивляло. Даже если Хэ просто решил повыпендриваться, это вышло занимательно. Даже очень. Впервые оказавшись в том парке, о котором ему рассказал брюнет, Гуань Шань не мог поверить своим глазам. Это место находилось на окраине города; здесь почти никогда никого не было, стояло пару ветхих домишек вокруг, где жили какие-нибудь старички. В парке совсем не было людей. Но было это дерево. Дерево, цветки которого занимали две его ладони, а запах каждого бутона пробирал до костей. Лепестки были мягкими, очень нежными. Ему до безумства захотелось потереться лицом об этот шелк. Сначала он смутился от этой мысли, а потом все-таки исполнил мимолетное желание. И это было восхитительно. Мо не говорил с Хэ Тянем об этом. Благодарить тоже не стал. Но он оставил себе бумажку с кривым текстом, которую теперь хранил там же, где и каждую записку от матери. Это было довольно странно, Мо знал это наверняка, но такие мелочи создавали ему воспоминания и помогали не забывать их. Такое новоприобретенное воспоминание он терять не хотел точно. И дело вовсе не в Хэ Тяне, нет. Просто для него никто не делал подобного. И он не понимал, как относиться к такому. Не знал, что надо было делать, когда Цзянь и Чжань защищали его задницу. Когда это делал Хэ Тянь, Рыжий вообще не имел гребанного понятия, как на это реагировать. Лежа на холодных простынях, Мо не мог сомкнуть глаза. Магнолия, магнолия, магнолия. Его дыхание было глубоким, но тихим. Он слышал, как в комнате матери тикают часы. Воздух пробирался с улицы через открытую заднюю дверь в дом, прокрадываясь в комнату Мо и щекоча пятки. Хей, пап. Кажется, кое-кто сильно облажался. Настолько сильно, что ты, наверное, узнав обо всем, захотел бы отречься от такого ребенка. Может, даже к врачу бы отвел. Скучаю по тебе, пап. Я бы не отказался от одного из тех твоих советов, что не имели для меня особого смысла в детстве. Но сейчас я стал понимать их. Ты бы расстроился, если бы узнал, что твой сын не такой, как все эти мальчишки, с которыми он играл в песочнице? И вовсе не один из тех, кто зовет девчонок погулять, а затем укрывает их плечи собственной ветровкой. Совсем уж не один из тех, кто приведет миловидную девушку лет двадцати пяти на порог дома однажды и скажет: «Хей, пап. Это моя невеста». Потому что так, блять, не бывает. Не бывает хорошего конца у тех, кто не отвечает стандартам общества. И ты думаешь. Думаешь постоянно. Где сошел с обрыва? И с улыбкой на своем собственном лице полетел на острые скалы, которые вспарывают твою плоть. А ты просто ничего не делаешь с этим? Не хочешь делать? Или не можешь, потому что парализован навсегда? В какой именно момент его смешки и язвительные фразочки стали тем, что ты ищешь в других людях? Какой именно это вид зависимости? Явно не один из тех, что считаются безвредными. Класс. Просто охренительно. Можно опускать занавес. Эпилог внезапно известен. Словно он был предрешен с первых секунд полета.