Метки

На следующий день никто из них не пришёл в школу. О Тэхёне Чонгук узнал из сообщений Хосока, заметив при этом, что друг больше не использовал каких-либо оскорбительных слов. Если бы не мрачное настроение, Чонгук бы непременно почувствовал облегчение. Словом, Хосок также рассказывал о диких слухах, что распространялись по школе: никто не мог дать точной версии, строя догадки на бредовых идеях, но тем не менее, узоры Тэ были самой горячей темой.

«…а ещё, многие бесятся из-за тату тех парней, что избили Тэхёна в туалете. Да-да, они тоже получили от души. Я видел их в раздевалке перед физкультурой. У кого-то спина изрисована, у некоторых ноги и руки. Только Сонджэ из их компании чистый, ну, или он просто отделался метками на незаметных местах, не знаю точно. И ты представь себе, они на всю школу трезвонят, мол, с чего вдруг их вообще наказали за это? Ведь парни совершили благородное дело! Как можно быть настолько тупыми? Я в шоке, короче…»

Читая это, Чонгук понимал, что должен был испытать некое чувство облегчения, но на самом деле его хватало только на обессиленные вздохи, после которых самым верным решением было отбросить телефон. Казалось бы, Чонгуку стоило злиться. И он злился. Только не на мир, а на себя. Представляя, как Тэхён мучался, как задыхался в слезах беспомощности и бесполезности жизни, как винил звёзды, под которыми родился, как несправедливо и незаслуженно терпел одиночество, терпел грязь, посланную за чистоту сердца, терпел уродливые лица и смешки, когда имел право на улыбки — Чонгук представлял всё это и, казалось, терял веру в какое-либо будущее. Он не мог справиться с ролью наблюдателя истории Тэхёна, а понимание, что тот жил, чёрт возьми, жил в таком состоянии последние несколько лет, уничтожало окончательно. В голове не оставалось места ни для чего, кроме страха. Чонгук умирал от желания увидеть Тэхёна, извиниться, будто этого было бы достаточно, сделать что-угодно, лишь бы помочь, исправить, облегчить ношу, но одновременно ещё ничего на свете не пугало его так же сильно, как встреча с Тэ. Следующая неделя прошла размыто. Время будто стало линейным, а всё вокруг Чонгука двигалось в неизменных серых тонах. Большую часть дня он проводил в постели. Не двигался часами, позволяя сознанию постоянно ускользать в сны, а затем просыпался под тяжестью кошмаров и не понимал, где находился. Хосок взял на себя ответственность проверять Чонгука каждые несколько дней, принося с собой полные сумки продуктов. С плитой он не особо дружил, поэтому покупал готовые обеды и отказывался уходить, пока Чонгук не съедал их до последней ложки. Недолгая компания Хосока пробуждала в Чонгуке желание хотя бы принять душ, прежде чем снова свернуться в клубок на мятой и холодной постели. Словом, Хосок не забывал поинтересоваться, в порядке ли друг, и каждый раз тщетно задавал одни и те же вопросы. Только Чонгук не знал, как ответить лучше. В голове всплывала либо ложь, либо правда, тащащая за собой лишний комплект беспокойства. Поэтому он растерянно пожимал плечами и с наигранным интересом рассматривал лежавший на тарелке рис, мысленно умоляя Хосока перестать копать глубже. — Может, позвонишь Тэхёну? — спросил он в один из таких вечеров. На заднем плане приглушённо звучал телевизор, транслируя рекламу новых и невероятно вкусных хлопьев со вкусом яблока и корицы. Чонгук слушал её, моргая куда-то в сторону пустой стены, и отчаянно боролся с желанием бросить на пол свой ужин. — Послушай, я не знаю, что произошло между вами, — со вздохом продолжил Хосок, сменив весёлое настроение на мрачный тон, — но не нужно быть Шерлоком, чтобы сделать логичные выводы. Ты никогда прежде не был настолько разбитым. А что касается Тэхёна, то он тоже не ходит в школу и не может дать мне нормальный ответ. Я не прошу тебя изливать мне душу и даже не стремлюсь раздавать волшебные советы, потому что знаю, как ты ненавидишь подобное. Но, Чонгук, просто смотреть на тебя, игнорируя депрессию, очень мучительно. Я хочу помочь, не влезая в детали. Хосок сделал паузу, словно обдумывая, мог ли он продолжить. Чонгук молчал. Реклама хлопьев сменилась смешной песней из ролика про средство для мытья посуды. — Приятель, — наконец решился Хосок. — Я ведь на самом деле очень многого о тебе не знаю. Потому что ты… Оттолкнул меня несколько лет назад. Наверное, окончательной точкой можно считать переход в старшую школу. Именно с этого момента ты полностью изменился. Будто больше не хотел никого знать. — Хо… — Нет. Дослушай. Как я и сказал ранее, вытягивать из тебя объяснения никто не будет. Просто осознай, насколько замкнутым и закрытым ты был в последнее время, Чонгук. А теперь противопоставь этому образу свой последний месяц жизни. Я, блин, до сих пор гадаю и не могу понять, как Тэхён смог сделать тебя счастливым, но, признаюсь, наблюдать со стороны улыбку старого друга было крайне приятным зрелищем. Иногда почти до слёз, если что. Я и забыл, как она выглядела, твоя искренняя радость. Тэхён вернул её, когда я был бессилен. Это, чёрт возьми, явление чуда, не меньше. А люди, которые делают нас счастливыми, стоят того, чтобы за них бороться, не так ли? Белая метка на костяшке напоминала Чонгуку: надежда не потеряна. Её существование — доказательство, что Тэхён не ненавидел Чонгука или, по крайней мере, чувствовал не так, как говорил. Тату росло каждую ночь, путешествуя по руке с сопутствующим жжением и зудом. Оно напоминало рисунок молнии, выбитый от запястья до локтя, и несло в себе лишь одно: Тэхён лгал. Лгал в туалете, после и сейчас. Чонгук мог только догадываться, как именно. «Ненавижу тебя, Чон Чонгук! Лучше бы мы никогда не встречались, лучше бы я не знал правды до самого конца! Не хочу тебя больше видеть!» Но настоящие эмоции Тэ скрыть было невозможно. Белые следы, в отличии от чёрных, имели только одно значение. Ложь. А раз метка поглощала всё большие участки кожи, значит Тэхён до сих пор пытался обмануть себя. Только Чонгук знал, как ложь легко могла проскользнуть в истину методом внушения: повторяя раз за разом одно и то же, убеждая подсознание, Тэхён мог сделать гнев реальным. Ведь Чонгук проходил тот же путь. — Я всё испортил, Хосок, — признался он тихим голосом. — Не только отношения с Тэ. Я разрушил всё. Абсолютно всё, что у меня было. Волна наивной глупости, что разливалась внутри Чонгука так много лет, словно окончательно испарилась. Правда, невыносимо долго хранящаяся внутри, вот-вот стремилась увидеть поверхностную гладь. Чонгук больше не мог и не хотел прятаться. — И что? — Хосок пожал плечами. — Все люди совершают ошибки. Специально или случайно — не имеет значения, если они потом стараются их исправить. Чонгук прикусил губу. Он посмотрел на Хосока и на секунду задумался, почему тот всё ещё сидел здесь. Почему заботился, тратил время на покупку еды и постоянно заходил в гости. Ведь даже родители Чонгука звонили в месяц не более двух раз. Неужели до его никчёмной жизни кому-то действительно было дело? Но размышления прервала внезапная боль, пронзившая шею. Метка поползла вверх, и это была лишь малая доля того, что чувствовал Тэхён каждый раз, расплачиваясь за чужой грех. Чонгук ощущал себя больным, лихорадил, стоило вспомнить об этом. Он хотел погрузиться в собственное отчаяние и позволить тяжести поглотить себя, потому не заслуживал и вздоха. Не заслуживал ничего хорошего. Особенно после того, как разрушил единственное светлое, что имел. — Ты хороший парень, знай это, — сказал Хосок, поднявшись. Он взял пустые тарелки со стола и ушёл на кухню. Чонгук слушал журчание воды и тонул в потоке собственных мыслей, не зная, что сказать. — Пускай внешне ты тот ещё мудак, но в душе… Думаю, в душе по-прежнему сидит тот Чонгук, с которым мы когда-то подружились, — Хосок вернулся в комнату с сияющей улыбкой. — Я оставил еду в холодильнике, так что не забывай разогревать её и есть, понял? Мне пора, а то опоздаю на танцы. Да, ты не ослышался, на танцы. Кстати, подумай о том, чтобы вернуться в школу. Ну, или хотя бы сходи на пару часов погулять. Тебе нужен свежий воздух, иначе совсем засохнешь. — Хорошо, — пробормотал Чонгук. Хосок уже натянул пальто и почти вышел, когда его внезапно окликнули. — Да? — спросил он, повернувшись в дверях. Несколько секунд Чонгук молчал, но затем быстро и уверенно, вложив в слово максимум эмоций, произнёс: — Спасибо. — Не стоит, — мягко засмеялся Хосок. — Мы же друзья. Его уход заставил Чонгука задуматься о тишине, что осталась в пустующей квартире. Обычно после визита Хосока он закрывал все шторы и кутался в блеклый электрический свет, но сегодня, подойдя к окну, Чонгуку впервые за неделю захотелось оказаться на улице. Хосок был прав. Прежде чем опускать руки, Чонгук обязан был хотя бы попытаться что-то изменить. Он небрежно причесал взлохмаченные волосы, надел первую попавшуюся куртку и вышел из дома. Двигался, следуя за направлением ног, не думая и не анализируя маршрут. Потому что у Чонгука была цель. И она сама указывала дорогу. — Какой сюрприз! Не ожидала увидеть тебя так скоро! Чонгук неуклюже кивнул, показывая, что сначала хотел бы пройти внутрь. Дождь застал его почти в самом начале пути, поэтому он, промокший и дрожащий от холода, был действительно рад вновь оказаться в тепле. — Тысячекратно извиняюсь, что сбил твой график, бабуля. — Принимается, — улыбнулась она. — Но если ещё раз захочешь навестить меня в такой ливень, будь добр, захвати с собой зонтик, хорошо? — Так точно, мэм, — согласился Чонгук, отдав честь. — То-то же. Встряхнув волосы и сняв с себя верхнюю одежду, он проследовал за бабушкой на кухню и расслабленно опустился в мягкое тёмно-зелёное кресло. — Чай? — спросила она. — Пожалуй, — пробормотал Чонгук, хотя сомневался, что это могло его успокоить. — Итак, дорогой, — начала бабушка, взяв со стола заварник, — я внимательно тебя слушаю. Чонгук на мгновение заколебался: — Так очевидно, что у меня проблемы? — Ну, как тебе сказать, — бабушка наполнила две фарфоровые чашки ароматной жидкостью. — Ты не звонил и не приходил к своей старушке месяцами, а сейчас не прошло и двух недель, как я вновь разговариваю с тобой с глазу на глаз. И так было всегда: маленький Гуки вечно бежал ко мне, когда не справлялся самостоятельно. Чонгук вновь почувствовал укол вины. За последние несколько лет он действительно стал редким гостем этого дома. — Следовательно, напрашивается вопрос: что именно привело моего мальчика в такой поздний вечер? Ещё и без зонта, — бабушка протянула внуку чашку. — Неужто всё-таки не досчитал в тот раз мои новые морщины? Приятно, конечно, но они не привередливы: могли и до завтра подождать. Чонгук вздохнул: — Не знаю, с чего начать, — признался он, на что бабушка удовлетворительно кивнула, словно знала, о чём тот хотел сказать, но терпеливо ждала чего-то большего. — Можешь начать с метки на шее, — предложила она. Чонгук распахнул глаза. Его руки автоматически поднялись вверх, пытаясь закрыть белые шрамы, которые, видимо, всё ближе подползали к лицу. Он не планировал рассказывать такие подробности, но внимая понимающую улыбку бабушки и её острый взгляд, осознал, что это было глупой мыслью. — Кажется, кто-то стал много обманывать, — иронично произнесла она. Чонгук рассмеялся: — Думаешь, раньше я этого не делал? — Думаю, что у нас достаточно времени на всю историю, — с загадочностью в голосе бабушка отпила немного чая. — Она начинается с Ким Тэхёна, — из чашки Чонгука чувствовался запах смородины и клубники. На удивление, аромат немного утешал. — Значит, это всё-таки мальчик? Ах, как бы мне хотелось вновь стать молодой и влюблённой! — Это не любовь, — несчастно произнёс Чонгук, опустив голову. — По крайней мере, уже. — Поругались? — бабушка выгнула бровь. — Не совсем, — Чонгук невольно улыбнулся из-за её простых выводов. — Я сделал нечто ужасное и… Его взгляд зафиксировался на спокойной бордово-красной глади. Отражение будто говорило ему: «Пришло время хоть кому-то рассказать». — Я не хотел его ранить. Вернее, я даже не знал, что причинял Тэхёну вред. — Чонгук зажмурил глаза, сосредотачиваясь. — Если бы только появилась возможность всё исправить… — Почему бы тебе не рассказать мне побольше о самом Ким Тэхёне? — бабушка положила свою морщинистую руку на его, успокаивая. Сверкая добрыми сияющими глазами она словно давала понять, что выслушает и примет любые слова. — Он, — Чонгук сделал глубокий вдох и задумался, существовали ли фразы, которым соответствовало бы точное описание чудесного Ким Тэхёна. — Он один из самых милых людей на свете. Добрый, действительно добрый, а не показательно для остальных. От него веет нежностью, теплом и чувством, не знаю, преданности? Когда ты понимаешь, что тебя не бросят и будут проявлять искреннюю заботу. А ещё Тэхён очень творческий и проницательный. Когда он говорит о своих интересах, его душа сияет. По-настоящему. — Чонгук не мог сдержать широкую улыбку. — Он играет на пианино. Бабушка, он так хорошо играет! А я не знаю, как объяснить ему, насколько это удивительно. Не говоря уже о рисунках… Тэхён постоянно старается улучшить свои навыки, критикует себя, потому что хочет развиваться, но не может. — Чонгук скомкал свои рассеянные мысли в слова, наконец поделился яркими эмоциями, но там, где-то глубоко внутри, ему было невыносимо больно. — И он весь покрыт чёрными метками. Но хуже всего… Хуже всего то, что это не его вина. — Чонгук закрыл глаза. Ему было слишком стыдно смотреть на свою бабушку. — А моя. Лицо старушки оставалось бесстрастным, нечитаемым. Чонгуку казалось, что белая молния расползалась не только по коже, но и проникала вглубь, поражая все препятствия. — Ты правильно сказала, — продолжил он шёпотом. — Мы будто связаны. Когда я совершаю ошибку, страдает Тэхён. — Я так и думала, — вздохнула бабушка. — Что? — Чонгук моргнул. — Вы, детишки, считаете себя настолько умными и продвинутыми, что можете скрывать правду от бабули. Но это миф. Бабушки в курсе всего на свете. — Ты… Знала? — недоверчиво протянул Чонгук. — Подозревала, — поправила она. — Я ведь с глазами, пускай и потрёпанными. Видела, что ты не получал метки, хотя следовало, и не раз. Это невероятно редко, почти уникально: посылать свои грехи на тело другого человека. — Не верится, что такое возможно. — Тем не менее, ты не первый, кто оказался в этих сетях, — бабушка стала очень серьёзной. — Уже давно ходит слух, что если два человека делят одну душу пополам, то из-за их глубокой связи наказания за грехи сливаются. Путаются, если так проще понять. Оставляют не только чернильное напоминание, но и мучают, вынуждая наблюдать, как в агониях страдают самые дорогие люди. Никто не в силах объяснить, почему это происходит. Даже название до сих пор не придумали. Но лично я предпочитаю «соулмейты», то есть родственные души. — Соулмейты, — Чонгук будто попробовал слово на вкус. — Две половинки… Одного целого? Он был уверен, что знал. Возможно, всегда, возможно, только с прошлого визита к бабушке, но больше истина не давала себя затуманить и запутаться в собственном «я». Никакого бегства, никаких отрицаний, никакой лжи. Тэхён — светлая часть мрачной души Чонгука, которую тот безжалостно растоптал. — Гуки, мой дорогой, почему ты плачешь? Чонгук быстро заморгал. Он не заметил, как слёзы смочили ему щёки и собрались у подбородка солёными каплями. — Я могу это исправить? — его голос звучал неровно, словно потоку воздуха мешала зияющая в груди дыра. — Изменить Тэхёна? Должен быть способ! — Чонгук, — бабушка говорила медленно, её морщинистое лицо выражало сочувствие. — Всё, что угодно, — Чонгук почти умолял. — Это ведь мои метки, я хочу их забрать! Хочу вернуть! Скажи, как сделать это. Как освободить Тэхёна? Он не заслуживает жить с моими ошибками. Чонгук уже рыдал, пытаясь спрятать руками просочившуюся слабость. Но если ладони могли закрыть мокрые глаза, то дрожь в голосе никуда не исчезала. — Прости, мой мальчик, — аура бабушки оставалась нежной. — Но я боюсь, это невозможно. Метки нельзя стереть или обменять. Прошлое не исправить. Как бы глубоко ты ни сожалел и ни раскаивался, иногда судьба бывает жестока. — Нет, — заикался Чонгук. Он считал бабушку мудрой, доверял ей больше, чем кому-либо, но сейчас она ошибалась. Однозначно ошибалась. — Невозможно. Всегда есть исключения, лазейки. Я хочу забрать своё назад… — Он больше не контролировал эмоции, плакал, словно капризный ребёнок. И безразличным становилось всё: и внешний вид, и годами складывающийся неприступный образ. — Как я должен жить дальше? — Успокойся, дорогой. Всё хорошо. — Нет, — его жизнь ещё никогда не переливалась настолько грязной палитрой. — Всё ужасно. В этом и проблема. — Сейчас — возможно, но когда-нибудь, я тебе обещаю, ваши с Тэхёном взгляды на жизнь изменятся. Так бывает, что неприятности, из-за которых мы слёзно страдаем сегодня, через несколько лет не только растеряют значение, но и покажутся нам самой глупой тратой времени и сил, — произнесла бабушка, широко раскрыв руки. — Иди сюда, Гуки. Оставив последние слёзы на её тёплом шерстяном свитере, Чонгук почувствовал, будто снова стал беззаботным маленьким мальчиком. — Что мне делать? — спросил он приглушённо. — Тэхён меня ненавидит. Я всё испортил ещё до того, как у нас появился шанс… Стать кем-то… А теперь ты говоришь, что это не изменить. Бабушка молчала, продолжая гладить внука по спине. — Может, мне умереть? — слова, рождённые из ноющей ямы в груди, соскользнули с губ Чонгука быстрее, чем он успел их обдумать. Отчаяние сверкнуло в его глазах. — Откуда такие мысли? — голос бабушки стал не злым, а скорее суровым. Тот же тон, что она применяла в детстве, отчитывая внука за непослушание. — Где мой упрямый, своенравный и бесстрашный маленький мальчик, который никогда не сдавался? — Чонгук вздрогнул от удивления, когда она крепко сжала его ухо своими старыми, но удивительно сильными пальцами. — Кроме того, — теперь бабушка звучала с лёгкой грустью. — Смерть ничего не изменит. Метки — не просто рисунки, а шрамы, Гуки. И они постоянны. На долю секунды Чонгуку показалось, что она углубилась в воспоминания, но расспрашивать он не стал. — Значит, Тэхёну придётся всю жизнь ходить с ними? Как ты можешь быть такой уверенной? Его бабушка вздохнула. Внезапно она стала выглядеть очень маленькой и уставшей. Уставшей настолько, что Чонгук не мог припомнить, видел ли он её прежде когда-нибудь такой. — Я не говорила, что ты не можешь помочь ему. Я сказала, что не получится вернуть обратно ваши метки. — Как это понимать? — спросил Чонгук, вытирая опухшие глаза. — За столько лет я узнала слишком много о знаках и их ущербе, Гуки, — она смотрела куда-то мимо него, погружённая в свои мысли. — И не только из первых рук. Но знаешь, какая вещь оказалась самой главной? Чонгук отрицательно покачал головой. — Они выцветают. Ночной воздух покрывал следы Чонгука морозной корочкой, а холодный ветер больно обжигал лицо. Карманы не спасали: руки всё равно немели, не слушались и теряли способность осязать. Чонгук шёл в оцепенении, не в силах разобрать, что сковывало его на самом деле: морозная свежесть вокруг или внутренняя пустота. В голове эхом отдавались слова бабушки. Они выцветают, они выцветают, они выцветают. Тёмные улицы пустовали. Людей можно было пересчитать на пальцах, местами их не было совсем, и только томный свет фонарей подмигивал Чонгуку заедающими лампочками. Время двигалось к поздней ночи, и Чонгуку следовало бы вернуться домой, но гноящаяся рана внутри не позволяла себя игнорировать. Сперва он должен был кое-что сделать. Фонари на мосту словно стали подмигивать активнее. Он слышал журчание воды внизу, вслушивался в её хоровое завывание, и наполнял разум мысленным абсурдом. Мгновение затянулось. Безопасная зона между прыжком и силой держать стиралась быстрыми движениями. Чёрная гладь манила, завлекала своей пустотой. Тишина претила Чонгуку. Он слышал голоса, похожие на шёпот. Те становились громче, звучали почти приглашающими. Приглашающими во тьму. Ведь с ними пропала бы боль и исцелились бы раны. С ними было бы лучше. Но лучше только для Чонгука. А он был не один. Пока ещё не один. Чонгук не мог сделать это. Головокружительное желание рассеивалось. Заклинание исчезало. Он посмотрел на телефон и решился набрать номер. Но никто не ответил. Не то чтобы Чонгук удивился. Наоборот, он бы растерялся, появись на конце приятный бархатный голос. Начала воспроизводиться голосовая почта, и Чонгук поддался очередным гневным эмоциям: голос принадлежал даже не Тэхёну, а монотонному автоматизированному роботу, который словно насмехался над ним и оскорблял. Слова бабушки вернулись к нему ровно в ту минуту, когда рука с зажатым в ней телефоном уже была готова разжаться над рекой. «Если ты искупишь свои грехи и покаешься, сотрёшь грязь добрыми делами, знаки со временем поблекнут. Не исчезнут, но превратятся в едва заметный след. Согласись, хуже не станет?» Чонгук был полон решимости выжать себя до прозрачного образа, лишь бы вернуть Тэхёну нормальную жизнь. Даже если это займёт десятилетия, запал не угаснет. Даже если Тэхён не захочет разговаривать, до последнего вздоха не решится пойти на контакт, Чонгук будет стараться. Его безупречная кожа каждую секунду напоминала, что быть хорошим — это не легенда. И если Тэхён держался столько лет, Чонгук тоже справится. С неожиданной волной энергии он открыл свои сообщения. Их было много. Очень. Чонгук вытягивал из Тэхёна всё: любимую еду, запах духов, шампуня, зубной пасты. Его интересовали предпочитаемые фильмы, солёный или сладкий попкорн, цвет шоколада и даже как Тэхён готовил хлопья на завтрак: лил молоко в начале или в конце. Но самое главное — адрес. Они обменялись улицами, не более, но Чонгук тешился, чем мог. Пролистывая сотни сообщений, он невольно улыбался их красочности: Тэхён любил использовать эмоджи практически через слово. Наконец, Чонгук завершил поиски. Оказалось, что Тэхён жил не слишком далеко. Радость затрепетала. Устроив себе небольшую пробежку, Чонгук оказался в нужном месте потный, но согревшийся. И снова он не знал, что ему помогло на самом деле: естественная циркуляция крови или нежная улыбка Тэхёна, не выходящая из головы. Он постучал в самую первую дверь. — Да? — удивленно спросил невысокий, но довольно внушительный старик. — Я… соулмейт — Лучший друг Ким Тэхёна, — начал Чонгук, всё ещё пытаясь отдышаться. — Не подскажете, в каком доме он живёт? — Почему же лучший друг не в курсе этого? — незнакомец почесал подбородок. — А вообще не думал, что у него есть друзья. Такой хороший мальчик был в детстве, а сейчас совсем испортился. Конечно, все в округе знают его дом и, на минуточку, стороной обходят. — Могу я услышать номер? — Чонгук почувствовал прилив ненависти, но стерпел, потому что больше не имел права потакать злости. — Сорок седьмой. Пройди чуть вперёд и увидишь его, — отмахнулся старик, и Чонгук убежал, не став слушать дальше. Но, кажется, тот кричал вслед что-то вроде «думаю, внешность бывает обманчива». Дом Тэхёна, как и все соседние, был трёхэтажным. Мрачный особняк с тёмными безжизненными окнами. Свет горел лишь в одном, что не удивительно, учитывая позднее время. Чонгук дышал часто, словно заполнял пробитый баллон. Нервы не слушались, вызывали тошноту, тревогу. Руки дрожали, и вовсе не из-за холода. «Сейчас или никогда» скребло когтями по горлу. Чонгук чувствовал, что если не увидит Тэхёна сегодня, то потеряет его навсегда. Он нажал на дверной звонок и услышал, как эхо колокольчика разнеслось по всему дому. Свет в коридоре зажёгся быстрее, чем Чонгук успел среагировать и моргнуть. А затем дверь открылась. Женщина средних лет смотрела на него с явным недовольством. Возможно, её раздражал поздний визит, и пусть Чонгук понимал, что поступал невежливо, он не испытывал неудобства. Только не по этому поводу. Тем не менее, женщина была красива. По-своему холодна внешне, но изящна, если смотреть больше трёх секунд. Она немного напоминала Тэхёна: те же ровные скулы и тёмные глаза. Не нужно быть гением, чтобы прийти к логичному выводу: перед Чонгуком стояла мама Тэ. — Что нужно? — она звучала сурово. Ничего странного. — Простите, — Чонгук же, наоборот, практически заикался. — Могу я увидеть Тэхёна? — Не думаю, — выражение лица женщины напряглось, а губы поджались. Она словно защищалась. — Почему? — отчаяние прорезалось в голосе Чонгука. — Я просто хочу поговорить с ним минуту. Тэхён всё ощутимее ускользал от него. — Это не обсуждается, — тон мамы Тэ был твёрд и окончателен. Чонгук чувствовал, как рассыпался. — Вы можете хотя бы передать ему, что я заходил? — Разумеется, — с презрением произнесла она и захлопнула дверь. Чонгук поднял глаза и увидел, что единственный свет в доме погас. А вместе с ним погасла вся надежда. Ведь мама Тэхёна даже не спросила у Чонгука имени. А значит Тэхён для него потерян. Потерян навсегда. Поражение тысячетонным грузом опустилось на плечи. Чонгук волок ноги по тропинке и представлял, как грусть и опустошение тащили его вниз, подобно гирям. Боль обрела физическую форму: душа сгорала и сдавливала лёгкие, холодный воздух превращался в яд, а глаза щипали. Солёные слёзы вновь показали себя. Он проиграл. И не сейчас, а несколько лет назад, когда превознёс себя до уровня Бога. — Чонгук! Разум игрался с ним, темнота засасывала. Может, это была та вода, что приглашала его спуститься? Та, что заманивала его в тишину? — Чонгук, подожди! Вода приближалась. Чонгук развернулся, щуря глаза от яркости фонаря. Иссиня-чёрная татуировка дракона оставалась заметной даже при тусклом освещении. Это был призрак. По крайней мере, Чонгуку больше нравилось верить в появление у него сверхспособностей, чем в проблемы с головой. Иначе как объяснить, что мозг создал не просто образ Тэхёна, а его детальную копию, кажущуюся невероятно реальной. — Тэ? — вместе с этим именем из груди будто вышел весь воздух. У Чонгука на языке вертелись миллионы слов, которые он хотел озвучить. Среди них и «мне жаль», и «я люблю тебя», и «ты правда меня ненавидишь?», но стоило ему открыть рот, как тот захлопнулся обратно. — Тэ… — вновь выдавил Чонгук. Но вместо ответа Тэхён сократил расстояние между ними в ноль и замахнулся. Пощёчина застала Чонгука врасплох, и он отскочил, прикрывая щёку. Кожа горела, а холодный воздух удваивал эффект. — Придурок… — шёпотом произнёс Тэ и сжал кулаки. Чонгук сощурил глаза, ожидая удара, но вместе этого упал в самые неожиданные и тёплые объятия. И если пощёчина стала внезапной, то близость дрожащего и запыхавшегося Тэхёна ошеломила до конца. Словно боясь упустить его, Чонгук мгновенно среагировал и прижался. Замёрзшие пальцы камнем вцепились в тоненькую куртку, а голова упала на плечо, скрыв растекающиеся эмоции. Это действительно был Тэхён, настоящий Тэхён, сердце которого билось в такт с неловкостью и страхом, что испытывали оба. Ещё минуту назад Чонгук грезил в пустоте потерянный и разбитый, а сейчас он просто дышал, укутанный в запах болезненного воссоединения, и был готов простоять так вечность, лишь бы не пришлось потерять вновь. — Почему ты плачешь? — спросил Тэхён, задыхаясь от собственных слёз. Чонгук издал приглушённый смех. Они явно выглядели очень глупо. — Потому что скучал. Скучал каждую минуту. Я избегал тебя тогда, только потому что боялся признаться. Узнал правду, но не мог принять её и преподнести. Это казалось невозможным. Я всё ждал, когда проснусь и выдохну, назвав настоящее всего лишь кошмаром. Но дни шли, а мне становилось только хуже. Потому что я идиот и трус. Прости меня, Тэ… «Он бежал за мной. Чёрт возьми, бежал! Значит не ненавидит, значит…» — А я хотел забыть тебя, — выдохнул Тэхён, а его слова ударили. Слишком больно, чтобы сдержать внутренний крик. — Хотел вызвать гнев и ненависть. Хотел обвинить во всём на свете. Назвать худшим испытанием и проклясть тот день, когда ты родился. Родился и вплёл свою историю в мою. Перекрыл кислород, не дав почувствовать воздуха, — ужас внутри Чонгука плавил последние шансы всё изменить. — И я думаю, что почти справился. Ведь это было так просто, Чонгук, отдать тебя на растерзание тем чувствам, что жили внутри меня последние несколько лет, — зрачки Тэхёна переполняла мириада эмоций. — Ненависть — единственное, что имело смысл. Боль Чонгука живая. Она пульсировала внутри и кромсала наточенным лезвием. — Слышать это тяжелее, чем просто осознавать, — признался Чонгук. — Я ещё не закончил. — Чёрт. Оба подавили улыбку, дикую, возможно, сумасшедшую, но улыбку. И она была им необходима. Хотя бы для того, чтобы ещё какое-то время чувствовать опору у ног. — Я не буду оправдываться, — Чонгук опустил голову. — Не исключено, что я — самое ужасное дерьмо, в которое тебе когда-либо приходилось наступать, Тэхён. И будет справедливо, если ты ещё раз вмажешь мне и навсегда уйдёшь. Но… Блять, — Чонгук издал что-то вроде рыка: настолько сложно ему было пытаться выглядеть не жалко. — Я сожалею. Не могу передать, не знаю как… Но я правда… Сожалею. А Тэхён, кажется, не моргал. Иначе почему Чонгук, стоило ему осмелиться поднять взгляд, увидел новые свежие слёзы? — Я приму любое твоё решение, — Чонгук умирал от желания вплести свои пальцы в хрупкую ладонь Тэхёна, но боялся остаться непонятым. Боялся получить отказ. — Но если ты дашь мне шанс, я… Клянусь, переверну весь мир, но найду способ вернуть тебе то, что отнял! — Вернёшь мне вечеринку в честь пятнадцатилетия, на которую никто не пришёл? — Тэхён… — Или, может, дашь глаза родителям? Потому что старые от вечного стыда в них уже совсем угасли, — Тэхён перевёл измученный взгляд на шею Чонгука. — Я понимаю, что должен ненавидеть тебя, но… У меня не выходит. — Его палец указал на изогнутые белые линии. — Врал себе, повторяя, что хочу забыть. Но на самом деле тоже скучал. И когда увидел в окне такого потерянного и заикающегося Чонгука, понял, что не могу его отпустить. Тэхён держался уверенно, но на последних словах сдался, разбил гордый образ и зарыдал, опустившись на колени. Чонгук не замешкался, бросился вперёд и обнял его. Без страха, неловкости и тревоги. Обнял так, словно между ними нет пропасти. Обнял, словно имел право обнимать. Чонгук не знал, сколько они просидели на промёрзшем грунте, держась друг за друга и всхлипывая. Скорее всего, то были минуты, но в голове они приняли облик нескольких сотен жизней, прожитых в один миг. Тех жизней, что были необходимы для осознания, принятия себя и того, что происходит. В конечном итоге они остались опустошёнными. Но в самом лучшем значении этого слова. Они стали пустыми. Будто вся печаль смылась и вновь сделала историю чистой. Никакой ненависти. Никакого отвращения. — Мы должны идти, — сказал Чонгук, пробуя хрипоту голоса. — Домой мне нельзя, — шептал Тэхён. — Не сейчас. — Значит, приглашаю в гости. — А как же твои родители? — О них не беспокойся. Сейчас я один. У Тэхёна, казалось, не было выбора. Он легонько кивнул и поднялся вслед за Чонгуком, крепко схватившись за протянутую ладонь. И в эту секунду Чонгука не волновал ни холод, ни темнота: тёплая рука Тэхёна продолжала сжимать его, и всё остальное растеряло своё значение. Разумеется, скрыть улыбку не удалось: — Идём домой, Тэ.