Красное пальто

      Залы, набитые людьми, всегда отзывались приятным покалыванием где-то, немного ниже груди. Весь этот гомон и шорох дают понять то, что у ожидания тоже есть звук. Я смотрю на всё это из-за кулис и понимаю, что, чёрт возьми, мы проделали большую работу. — Алло? — в кармане жужжит телефон, и я поднимаю трубку, потому что это мама. Каждый раз ей хочется пожелать мне удачи, хотя она и сама прекрасно знает, что я просто девчонка с фотоаппаратом и никакой опасности в моей профессии нет. — Спасибо, мам, я пойду. Срочно зовут.       Конечно же, никто и не собирался вспоминать моё имя, тем более — вслух. Просто ты выходишь из гримёрки, и я считаю своим долгом подарить тебе секунды объятий. Это традиция. Наша традиция. Ты путаешься в платье, я опускаюсь почти на колени, чтобы поправить подол невероятно огромной конструкции из красной ткани. — Ты же в курсе, что у объектива сейчас американские горки? Не вози им по полу, — слышно учительский тон. Ты смотришь на меня сверху вниз, и мне кажется, что моё призвание — не фотография, а быть у твоих ног. — Не беспокойся, — поднимаюсь с колен и обвожу тебя взглядом, чтобы убедиться, что всё идеально. — Он закрыт, Джа. <      Да, это одна и единственная моя привилегия перед многими. Ты не разрешаешь сокращать свой псевдоним, но мне, не знаю сама, почему, можно. Я кротко и кратко обнимаю тебя, проводя рукой по плечу, когда ты начинаешь разворачиваться и шагать к кулисам. Складываешь ладони с микрофоном в "кораблик" и закидываешь голову вверх. Могу поклясться Иисусом, что только что ты прошептала "Аллах".       Звук. Свет. Шоу началось. И мне пора делать фотографии поражённых зрителей и, без сомнения, тебя.       Когда концерт подходит к концу, я сижу на колонке в тех же кулисах, где и была в самом начале. Ты говоришь залу, что в качестве песни "на бис" хочешь презентовать новую композицию*. — Я посвящаю её Бекиру. Я знаю, что ты сейчас где-то в зале. Я не смогла дотерпеть до свадьбы, прости, — зрители взрываются аплодисментами, а внутри меня — города.       Наслаждаюсь ли каждой твоей нотой? Несомненно. Любит ли тебя моя камера? Если бы можно было, снимала бы только твои волосы, глаза, руки. Влюблена ли я в тебя? Давно.       Зачем-то смотрю на тебя без остановки, словно пытаюсь найти что-то, за что можно зацепиться. Ты поворачиваешься лицом к кулисам, когда начинается проигрыш. Спасибо музыкантам за то, что они такой длинный. Наши глаза встречаются: твои карие с моими заплаканными.       Мы еле заметно разговариваем губами. — Ты плачешь? Почему? — Всё хорошо. Просто ему повезло. Прости.       Кладу фотоаппарат на колонку, не разрывая зрительного контакта. Корчу кое-какую улыбку. Разворачиваюсь. И ухожу. Ты тоже разворачиваешься и продолжаешь петь.       Быстро собираю вещи, хожу кругами по парку возле концертного зала. Я знаю, что за такую выходку меня уволят. Но это даже к лучшему. Достаю со дна рюкзака пачку сигарет. И выкуриваю одну. Две. Пять. Обычно, меня тошнит уже от дыма, но не сейчас. Не знаю, сколько я так простояла. Но люди уже перестали шуметь вдалеке, а плечи и волосы успели намокнуть. — Твою мать, — чертыхнулась, когда начала искать зонт где-то между объективами и тетрадями.        Мне не хотелось возвращаться, я бы даже могла обойтись без зонта, но вот оставлять камеру — последнее, что может сделать фотограф.        Ноги быстро зашагали в сторону концертного холла. Возле чёрного входа, без охраны, без гримёров, без Бекира, еле заметная, в твоём моём любимом красном пальто стояла ты с фотоаппаратом в руках.