Рубин

Занятия с Шарлоттой и мистером Джордано были еще ужаснее, чем я мог вообще себе представить. Прежде всего потому, что меня старались научить всему сразу: пока я сражался с менуэтными па, нужно было одновременно вникать в различия между политическими взглядами вигов и тори, разобраться, чем «Ваше Высочество» отличается от «Вашей светлости» и «Вашего сиятельства». Через час у меня разболелась голова, я уже не знал, где право и лево. Моя попытка разрядить обстановку шуткой — «Может, сделаем паузу, а то я полностью сиятельствую», — не была воспринята. — Не смешно, — прогундосил Джордано. — Глупый мальчишка. В комнате ада, кроме рояля и пары стоящих у стены стульев, ничего не было. Поэтому Ксемериус снова повис на люстре вниз головой и аккуратно сложил крылья на спине. Мистер Джордано представился со словами: «Джордано, просто Джордано. Доктор исторических наук, известный модельер, мастер рэйки, творческий дизайнер ювелирных изделий, знаменитый хореограф, адепт третьего уровня, специалист по 18-му и 19-му векам». — Блин, — сказал Ксемериус. — Похоже, кого-то в детстве уронили вниз головой. Я мог только молча с ним согласиться. Мистер Джордано, пардон, просто Джордано — без улыбки — сказал: «Дорогая Шарлотта, привет-привет-приветик!» и поцеловал воздух справа и слева от ее ушей. — Я слышал, что произошло, и считаю это не-ве-ро-ят-ным! Столько лет тренировок и такой талант пропадает зря! Это горе, скандал до неба и так несправедливо… А это он и есть? Твой дублер. Выпятив вздутые губы, он смерил меня взглядом с ног до головы. Я же завороженно пялился на него. Тонкие бородки извивались по нижней части лица, как реки на карте. Брови были выщипаны и подведены черным карандашом, и, если я не ошибаюсь, он пудрил нос. — И это должно до послезавтра научиться быть естественным на суаре в 1782 году? — Сказал он. Было совершенно очевидно, что «это» означало меня. «Суаре» означало что-то другое. Интересно, что именно. — Эй, мне кажется, Вздутые-губки тебя оскорбил, — сказал Ксемериус. — Если тебе нужно ругательство, чтобы бросить ему в рожу, я с удовольствием стану твоим суфлером. «Вздутые-Губки» было уже неплохо. — Суаре — это сборище поздно вечером, — продолжил Ксемериус. — Говорю на тот случай, если ты этого не знаешь. После ужина все не расходятся, а собираются в кучу, играют на пианино и стараются не уснуть. — О, спасибо! — Прошептал я губами. — Я до сих пор не могу поверить, что они готовы так рисковать! — сказала Шарлотта, вешая пальто на стул. — Разрешить ему общаться с людьми — это нарушение всех правил соблюдения Тайны. Достаточно только посмотреть на него, как тут же видно, что с ним не все в порядке. — Да-да, я подумал точно так же! — вскрикнул Вздутые-губки. — Но граф знаменит эксцентричными выходками. Там лежит его легенда. Почитай-ка — просто волосы дыбом! Моя — что? Я всегда считал легенды относящимися к сказкам. Или к картам. Черт возьми, сейчас речь точно не о сказках, учитывая путешествия во времени! Шарлотта листала страницы в папке, лежавшей на рояле. — Он должен играть роль воспитанника виконта Баттена? А Гидеон — его сын? Не слишком ли это рискованно? Ведь может найтись кто-то, кто знаком с виконтом и его семейством. Почему нельзя было просто взять какого-нибудь французского виконта в изгнании? Джордано вздохнул. — Невозможно, из-за недостаточного уровня владения языком. Наверное, граф хочет нас просто испытать. Мы должны ему доказать, что сумеем каким-то чудом сделать из этого мальчишки настоящего юношу 18-го столетия. Мы просто должны! — Он в отчаянии ломал руки. Поскольку он не мог слышать Ксемериуса, который орал с потолка «Дурачина!», он продолжил печальную инвентаризацию. Он спрашивал, что я знаю о политике, литературе, нравах и обычаях в 1782 году, и мой ответ («Я знаю, чего раньше не было — например, автоматического слива в туалетах и выборного права для женщин».) заставил его спрятать лицо в ладонях на несколько секунд. — Я сейчас уписаюсь от смеха, — сказал Ксемериус и к моему великому сожалению он меня постепенно заражал смехом. Мне стоило огромного труда сдержать хихиканье, прорывавшееся от самой диафрагмы наверх. Шарлотта мягко сказала: — Я думала, они тебе объяснили, что он действительно абсолютно не подготовлен, Джордано. — Но я… хотя бы основы… — Джордано поднял лицо из ладоней. Я не решался посмотреть на него, потому что, если косметика потекла, я не сдержался бы. — А что по части твоих музыкальных качеств? Фортепьяно? Пение? Арфа? Умеешь ли ты танцевать бальные танцы? Простой menuett a deux ты наверняка знаешь, а другие? Арфа? Menuett a deux? А как же! Всё, самообладание покинуло меня. Я начал безудержно хихикать. — Хорошо, что хотя бы кто-то из нас веселится, — сказал Вздутые-губки вне себя, и это, видимо, стало тем моментом, когда он решил мучить меня до тех пор, пока мне расхочется смеяться. Это длилось не слишком долго. Уже через пятнадцать минут я чувствовал себя как последний идиот и неудачник. При том, что Ксемериус изо всех сил старался меня поддержать: «Давай, Кристофер, покажи этим двум садистам, на что ты способен!» Я бы с удовольствием это сделал. Но, к сожалению, я ни на что не был способен. — Левую руку, глупый мальчишка, но поворот направо, Корнуэллы капитулировали, лорд Норт вышел в отставку в марте 1782 года, что привело к тому, что… Поворот направо — нет, направо! Боже мой! Шарлотта, будь любезна, покажи ему еще раз! И Шарлотта показала. Тут нужно было признать — она прекрасно танцевала, у нее все движения выглядели легко и просто. И, по сути, это было легко и просто. Пойти туда, пойти сюда, повернуться, постоянно улыбаться, не показывая зубов. Музыка звучала из спрятанных в панелях динамиков, и нужно сказать, что это была не та музыка, от которой сразу хочется пуститься танцевать. Может быть, я бы лучше запомнил шаги, если бы Вздутые-губки не тараторил все время: — Так вот, с 1779 года — война с Испанией… теперь мулен, прошу, четвертую девушку мы должны просто представить, и поклон, так точно, чуть больше грациозности! И опять сначала, не забываем улыбаться, голову прямо, подбородок вверх, Великобритания как раз лишилась Северной Америки, о боже мой, нет, направо, рука не на том уровне и прогнуться, это тяжелый удар, и французов не любят, упоминать о них считается непатриотичным… Не смотреть на ноги. Шарлотта ограничивалась внезапными странными вопросами («Кто был в 1872 году королем Бурунди?») и непрестанно качала головой, что делало меня еще более неуверенным в себе. Через час Ксемериус заскучал. Он слетел с люстры, махнул мне рукой и исчез сквозь стену. Я бы с удовольствием поручил ему посмотреть, где сейчас Гидеон, но это оказалось ненужным, так как через четверть часа пыткой менуэтом он вместе с мистером Джорджем пришли в трапезную. Они как раз застали тот момент, когда я, Шарлотта и Вздутые-губки с четвертым невидимым участником танцевали фигуру, которую Вздутые-губки назвал «le chain» и в которой я должен был подать руку невидимому партнеру. К сожалению, я подал ему не ту руку. — Правая рука, правое плечо, левая рука, левое плечо, — кричал Вздутые-губки рассержено. — Неужели это так сложно? Посмотри, как Шарлотта изумительно танцует! Изумительная Шарлотта продолжала танцевать, даже после того как заметила, кто пришел, тогда как я почувствовал неловкость и остановился, желая провалиться сквозь землю. — О, — сказала Шарлотта, сделав вид, что только сейчас заметила Гидеона и мистера Джорджа. Она присела в изящном реверансе, что, как я теперь знал, было особым приседанием в начале и конце менуэта, ну и в середине тоже, но мне это было совершенно не нужно. Она должна была выглядеть по-дурацки, особенно в школьной форме, но вместо этого она выглядела… довольно симпатично. Мне стало плохо сразу: из-за того, что Вздутые-губки не терял времени и тут же стал жаловаться на меня. — … не знает, где право, где лево… образец неуклюжести… плохо соображает… напрасная попытка… глупый мальчишка… нельзя из утенка сделать лебедя… он не сумеет быть незаметным во время суаре… сами посмотрите на него! Мистер Джордж и Гидеон повернулись ко мне, и я от души истерично рассмеялся. И одновременно во мне закипала ярость. Это было уже слишком! Отдышавшись, я сказал: — Не знаю, зачем я в 18-м веке должен говорить о политике. Я и сегодня этого не делаю — я в ней ничего не понимаю. Ну и что? Если кто-то меня спросит о маркизе-как-то-там, я просто скажу, что меня политика ни капельки не интересует. А если кто-то обязательно захочет станцевать со мной менуэт — что на мой взгляд исключено, потому что я никого в 18-м веке не знаю — я отвечу, спасибо, очень приятно, но я растянул связки на ноге. Я даже сумею это сказать, не показывая зубов! — Ну, теперь вы видите, что я имею в виду? — спросил Вздутые-губки и снова заломил руки. — Ни намека на желание что-то сделать, зато ужасающее невежество и полное отсутствие талантов во всех областях. К тому же он вдруг начинает хохотать, как пятилетний ребенок, услышав имя лорда Сэндвича. О да, лорд Сэндвич. Невозможно поверить, что его действительно так звали. Бедный парень. — Он наверняка… — начал мистер Джордж, но Вздутые-губки перебил его. — В отличие от Шарлотты, у этого мальчишки нет шарма. Если это было у Шарлотты, я этого не хотел иметь. Шарлотта выключила музыку и села за рояль, улыбаясь заговорщицки Гидеону. Он ей тоже улыбался. А на меня лишь коротко посмотрел, причем таки-и-и-им взглядом. Наверное, ему было неловко находиться в одном помещении с таким неудачником, тем более, что он явно осознавал, как шикарно сам выглядит, в потрепанных джинсах и облегающей черной футболке. Мистер Джордж переводил тревожный взгляд с меня на Вздутые-губки и обратно и сказал, озабоченно наморщив лоб: — У вас обязательно получится, Джордано. У вас есть Шарлотта, которая прекрасно во всем разбирается. Да и впереди у нас есть еще пару дней. — Даже если бы пару недель! Никакого времени не хватит, чтобы подготовить его к большому балу, — сказал Вздутые-губки. — Суаре — еще может быть, в небольшом обществе и если сильно повезет, но бал, возможно даже с присутствием герцогской семьи — абсолютно исключено! Можно только предположить, что граф решил пошутить. Взгляд мистера Джорджа посуровел. — Совершенно определенно нет, — сказал он. — И совершенно определенно в вашу компетенцию не входит сомневаться в решениях графа. У Кристофера всё получится, не правда ли, Кристофер? Я ничего не ответил. Моя самооценка сильно пострадала в последние два часа. Если бы речь шла о том, чтоб не бросаться в глаза, с этим бы я еще как-нибудь справился. Просто стоял бы и улыбался, не показывая зубов. Конечно, при этом мне никто не должен был бы мешать, или спрашивать о маркизе Стаффорд, или приглашать танцевать (!). Шарлотта начала что-то тихонько наигрывать на рояле. Это была нежная мелодия в музыкальном стиле, под который мы только что танцевали. Гидеон подошел и стал рядом, она подняла к нему лицо и сказала что-то, что я не услышал из-за громких вздохов Вздутых-губок. Я не мог не восхищаться способностями Шарлотты, которая одновременно разговаривала, смотрела Гидеону в глаза, демонстрировала ямочки на щеках и при этом играла на рояле. Вздутые-губки продолжал жаловаться. — … может помогут картинки или меловые знаки на полу, нам для этого следует… — Завтра вы сможете продолжить занятия, — перебил его мистер Джордж. — А сейчас нужно элапсировать. Идем, Кристофер? Я облегченно кивнул и схватил сумку и пальто. Наконец-то избавление! — Всего четыре часа, и ты сможешь пойти домой. Ты сегодня выглядишь менее уставшим, чем вчера. Давай выберем какой-нибудь симпатичный, спокойный год — может, 1953? Гидеон говорит, что в Алнуне — помещении, где хранится хронограф, в это время очень уютно. Там даже есть диван. — 1953 — прекрасный выбор, — сказал я. — Ах да, Шарлотта! Миссис Дженкинс вызвала машину для тебя, на сегодня ты можешь быть свободна. Шарлотта прекратила играть. — Хорошо, мистер Джордж, — сказала она вежливо, потом склонила голову к плечу и улыбнулась Гидеону: — Ты на сегодня тоже свободен? Что? Она что, собирается спросить, не хочет ли он пойти с ней? Я задержал дыхание. Но Гидеон помотал головой. — Нет. Я буду сопровождать Кристофера. Шарлотта была озадачена. — Нет, не будешь, — сказал мистер Джордж. — Ты уже выполнил свою норму на сегодня. — И ты выглядишь очень устало, — сказала Шарлотта. — Что вовсе неудивительно. Ты бы лучше поспал. На этот раз, в виде исключения, я был с ней согласен. Неужели он снова не спал этой ночью? — Без меня Кристофер проведет в подвале четыре часа без всякой пользы. — Сказал Гидеон. — А если я пойду с ним, мы бы могли что-то выучить за это время. — С едва заметной улыбкой он добавил: — Например, как отличить право от лево. Менуэт наверняка можно освоить. Что?! Какой ужас — только не урок танцев опять! — Напрасные старания, — сказал Вздутые-губки. — Мне нужно делать домашние задания. — Добавил я. — Я смогу тебе в этом помочь, — сказал Гидеон, глядя на меня. Я не смог расшифровать его взгляд, для того, кто его не знал, он мог считаться невинным, но я-то был в курсе дела. Шарлотта хоть и продолжала улыбаться, но ямочки на щеках исчезли. Мистер Джордж пожал плечами: — Я не возражаю. Кристофер будет не один. — Вообще-то я люблю быть один, — сказал я, потеряв уже надежду отвертеться от танцев. — Особенно, если я целый день провел в обществе, как сегодня. В обществе идиотов. — Да? — насмешливо спросила Шарлотта. — Но ты же никогда не бываешь по-настоящему один, вокруг тебя постоянно крутятся твои невидимые друзья, не так ли? — Вот именно, — буркнул я. — Гидеон, ты будешь только мешать мне общаться с невидимками. Иди лучше в кино с Шарлоттой. Или создайте Книжный клуб — мне всё равно. Думал я. Но имел ли я это в виду? С одной стороны, я сгорал от нетерпения поговорить Гидеоном о всякой ерунде, во мне поднимались смутные воспоминания из вчерашнего дня. Но с другой стороны, я хотел снова увидеть дедушку. Черт! Я должен взять себя в руки и срочно вспомнить обо всем отвратительном, что я нашел в Гидеоне. Упрямый? Но я тоже упрямый! Мозг, ты должен работать на меня, а не наоборот! — Идем, Кристофер! Вперед, в 1953 год! Я был практически уверен, что Шарлотта прожгла бы мне взглядом дыры в спине, если бы она это умела. По дороге вниз, в алхимическую лабораторию, мистер Джордж завязал мне глаза — извинившись при этом. — Я знаю, как непросто с мистером Джордано, — сказал мистер Джордж. — Но, может, ты тем не менее постараешься найти с ним общий язык? Я громко фыркнул. — Нет, оставьте меня в подвале. Мастер рэйки, творческий дизайнер ювелирных изделий, модельер… что он делает среди Хранителей? — Мистер Джордано действительно выглядит необычно в кругу Хранителей, — признался мистер Джордж. — Наряду с экзотичными… э-э-э… профессиями, которые, между прочим, сделали его миллионером, он — признанный историк и… — … и в тот момент, когда он пять лет назад, пользуясь неизвестными источниками, опубликовал статью о лондонской тайной организации, связанной с масонами и легендарным графом Сен-Жерменом, Хранители решили, что должны познакомиться с ним поближе, — сказал Гидеон, идя впереди. Его голос отражался от каменных стен. Мистер Джордж прокашлялся. — Понимаю, — ответил я. — Получается, что Джордано приняли в круг Хранителей, чтобы он не разболтал о них. Шагов Гидеона не было слышно, я предположил, что он пошел вперед. Наконец я собрался с духом и спросил: — А что именно я должен делать во время суаре и бала, мистер Джордж? — О, никто тебе до сих пор не рассказал? Гидеон был вчера вечером — или, скорее, это была уже ночь — у графа, чтобы рассказать о последних… э-э-э… событиях, приключившихся с вами. Он вернулся назад с письмом, в котором граф выразил недвусмысленное желание, чтобы ты и Гидеон сопровождали его на суаре у леди Бромптон, а также через несколько дней — на балу. Кроме того, на повестке дня еще один визит в Темпл во второй половине дня. Целью всего этого является дать графу возможность познакомиться с тобой поближе. Я вспомнил о своей первой встрече с графом и содрогнулся. — Я понимаю, что он хочет лучше меня узнать. Но почему он хочет, чтобы я находился среди чужих людей? Это что — какая-то проба? — Это лишний раз доказывает, как бессмысленно, держать тебя в неведении. Честно говоря, я очень обрадовался этому письму. Оно демонстрирует, что граф доверяет тебе намного больше, чем кое-кто из Хранителей, которые считают тебя статистом в этой игре. — И предателем, — добавил я, думая о докторе Уайте. — Или предателем, — поправил меня мистер Джордж, не задумываясь. — Мнения разделились. Ну, мы уже пришли, мальчик мой. Ты можешь снять повязку. Знакомый укол. Комната погрузилась в рубиновый свет, и я оказался в полной темноте. Через секунду рядом со мной оказался Гидеон и сразу же включил фонарик. — Видишь, и вовсе тут не неуютно, — сказал он, идя к двери и щелкая выключателем. На потолке все еще висела голая лампочка, зато остальная часть комнаты с момента моего последнего визита явно изменилась к лучшему. Я сразу посмотрел на стену, где Лукас собирался сделать тайник. — Да, действительно, намного уютнее, чем в прошлый раз. Гидеон нажал на ручку двери и потряс ее. Очевидно, заперто. — Один раз дверь была открыта, — сказал он с ухмылкой. — Получился очень приятный вечер. Неподалеку отсюда — в 1953 году — расположен винный погреб. — Если бы у нас был ключ. — Я снова скосил глаза к стене. Гидеон взял один из стульев и поставил возле стола. — Прошу, для тебя. Удачи при выполнении домашних заданий. — Спасибо. — Я уселся, достал все необходимое из сумки и сделала вид, что полностью погружен в книгу. Гидеон растянулся на диване, достал из кармана айпод и засунул в уши наушники. Через две минуты я рискнул посмотреть в его сторону и увидел, что он закрыл глаза. Он что, заснул? Вообще-то неудивительно, если вспомнить, что эту ночь он провел путешествуя. На какое-то время я погрузился в созерцание ровного длинного носа, бледной кожи, мягких губ и густых изогнутых ресниц. В таком расслабленном состоянии он выглядел намного младше, и внезапно я сумел хорошо представить себе, каким он был в детстве. В любом случае — очень хорошеньким. Поскольку мне больше нечего было делать, а наблюдать за спящим Гидеоном четыре часа было глупо (хотя в этом было что-то заманчивое), я занялся домашним заданием. Через какое время мне осталось только выучить наизусть сонет. Так как они все были одинаковой длины, я взял один наугад. — Mine eye and heart are at a mortal war, How to divide the conquest of thy sight (Мой глаз и сердце — издавна в борьбе: они тебя не могут поделить) — бормотал я. — Ты меня имеешь в виду? — спросил Гидеон, поднялся и вынул наушники из ушей. К сожалению, я не смог не покраснеть. — Это Шекспир, — сказал я. Гидеон улыбнулся: — Mine eye my heart thy picture's sight would bar, My heart mine eye the freedom of that right. (Мой глаз твой образ требует себе, а сердце в сердце хочет утаить.) — или как-то так… — Не «как-то так», а точно так, — сказал я и захлопнул книгу. — Но ты еще не выучил его, — сказал Гидеон. И не выучу, если ты будешь сидеть и смотреть на меня так. — Лучше всего будет, если я выучу его завтра утром перед школой. — Тем лучше! Тогда мы можем поупражняться в менуэте. — Гидеон встал на ноги. — Места тут достаточно. — О нет! Пожалуйста, не надо! Но Гидеон уже поклонился мне. — Могу я просить вас о танце, мистер Шеферд? — Нет ничего, что бы я охотнее сделал, мой господин, — уверил я его. — Но к моему величайшему сожалению, я парень, мне следует вам отказать. Спросите у моей кузины. Вон она, в зеленом платье. — Я показал на диван. — Она с удовольствием вам продемонстрирует, как замечательно она танцует. Какой бред я нес! — Но я хочу танцевать с вами — как танцует ваша кузина я давным-давно знаю. — Я имею в виду кузину Софa, а не кузину Шарлотту, — сказал я. — Я заверяю вас… э-э-э… с Софa вы получите больше удовольствия, чем с Шарлоттой. Возможно, Софa не такая элегантная, зато она мягче, в ней больше шарма и у нее намного лучше характер. Гидеон рассмеялся. — Как я уже сказал, меня интересуете только вы. Прошу вас, окажите мне честь. — Но такой джентльмен, как вы, должен понимать, что танцевать с другим джентельменом неприлично! — Сожалею, нет. — Гидеон вынул из кармана айпод. — Немного терпения, оркестр сейчас начнет. Он воткнул мне в уши наушники и потянул, чтобы поставить на ноги. — О, отлично, Linkin Park, — сказал я, в то время как мой пульс подскочил до небес от близости Гидеона. — Что? Пардон. Одну минуточку. — Его пальцы скользили по дисплею. — Вот. Моцарт. Это больше подходит. — Он протянул мне айпод. — Положи его в карман, у тебя должны быть свободные руки. — Но ты же не слышишь музыки, — сказал я. — Я достаточно слышу, не надо кричать. Окей, представим, что мы танцуем вариант для восьми танцоров. Слева от тебя стоит господин, справа — двое, все в одном ряду. С моей стороны то же самое, но стоят дамы. Он сделал реверанс вместо девушки и решительно протянул мне свою ладонь. — Я тут же перестану, если ты назовешь меня глупым мальчишкой! — Никогда в жизни, — сказал Гидеон и повел меня прямо, мимо дивана. — В танце самое главное — изысканное общение. — Тссс, мне нужно концентрироваться. — До сих пор все шло хорошо. Как по маслу: налево поворот, направо поворот. — Мы могли бы повторить еще раз? — Подбородок вверх. Да, правильно. И смотри на меня. Ты не должен отводить от меня взгляд, неважно, насколько хороша моя соседка. Я ухмыльнулся. Что это было? Напрашивание на комплимент? Ну нет, такое удовольствие я ему не доставлю. Хотя, нужно признаться, Гидеон отлично танцевал. С ним было всё иначе, — всё получалось само собой. Постепенно мне даже стал нравиться менуэт. Гидеон заметил. — Подумать только, у тебя получается. Правая рука, правое плечо, левая рука, левое плечо — очень хорошо! Он был прав. У меня получалось! Торжествующе я сделал круг с одним из невидимых партнерш и снова вложил пальцы в ладонь Гидеона. Я вздрогнул: — Опс! А сейчас опять Linkin Park. — Неважно. Пока у меня в ушах грохотали 21 guns, Гидеон невозмутимо прошел со мной последнюю фигуру и в конце сделал подобие реверанса. Я почти жалел, что танец кончился. Я сделал глубокий поклон и вынул наушники из ушей. — Держи. Очень мило было с твоей стороны научить меня танцевать. — Чисто из корыстных побуждений. — Сказал Гидеон. — В конце концов, позор упал бы на мою голову. Мое хорошее настроение тут же исчезло. Я отвел взгляд. — У тебя мурашки на коже. Я посмотрел на руку. — Здесь прохладно. — Я не догадался взять кофту в прошлое. Гидеон развязал толстовку с шеи и подошел ко мне. Не слушая моих возражений, он поднял мои руки и аккуратно одел толстовку на меня. Она пахла Гидеоном. Его руки все еще находились на уровне тазовых костей, где заканчивалась его вещь. Мурашки пробежали вдоль позвоночника, уже совсем не от холода. — У нас есть еще немного времени. Я предлагаю продолжить занятия танцами. — Он был так близко, что я чувствовал его дыхание на своей щеке. — А на суаре тоже танцуют? — Выдавил я шепотом. — Вообще-то нет, — сказал Гидеон, слегка поглаживая меня по выступающим косточкам. — Там, в основном, едят, пьют, сплетничают и… э-э-э… музицируют. Тебя наверняка тоже попросят что-нибудь сыграть или рассказать. — Да уж. — сказал я. — Я умею играть на пианино и гитаре. Еще я хорошо пою, ну так говорит Лесли. — Хм-м-м, да, это здорово. — Он не сдвинулся ни на миллиметр. А я не хотел отходить. Это было интимнее всех поцелуев. Он подошел еще на шаг ближе, так что между нами остался приблизительно один сантиметр. Внезапно мне стало совсем трудно дышать. Почему-то я не мог оторвать взгляд от губ Гидеона. — На случай, если ты снова захочешь попробовать, когда мы будем сидеть в исповедальне или еще где-нибудь: второй раз я не позволю себя застать врасплох. — Ты имеешь в виду, что не позволишь мне еще раз тебя поцеловать? — Вот именно. — Прошептал я, неспособный даже шевельнуться. — Жаль. — Сказал Гидеон, приблизив свои губы к моим так близко, что я почувствовал жар, исходящий от него. Я понимал, что не веду себя так, чтобы можно было верить в то, что я так и думаю. Я и не думал так. Я вообще был молодец, что не потянулся за поцелуем. Но момент, когда можно было просто повернуться и отойти, давно прошел. Очевидно, Гидеон тоже так решил. Его рука поднялась к моим волосам и запуталась где-то там. Другой он медленно обхватил мою поясницу, не давая сбежать. Наконец я ощутил мягкое касание его губ. На этот раз нам ничего не помешало — ни прыжок во времени, ни замечания демона-горгульи. Пока звучала Hallelujah, поцелуй был нежным и осторожным, но потом Гидеон зарылся обеими руками в мои волосы и крепко притянул меня к себе. Это был уже не нежный поцелуй, я обвил руками шею Гидеона. Понятия не имею, как нам это удалось, но в следующую минуту мы уже были на диване… Гидеон скользнул руками ниже, сжимая мои бедра и притянул ближе. Неосознанно толкнулся навстречу пахом и слегка застонал от нахлынувших чувств. Он снова поймал мои губы своими, всё сильнее и сильнее прижимая меня к себе... пока Гидеон резко не сел и не посмотрел на часы. — Да, действительно очень жаль, что ты больше не разрешишь себя целовать, — сказал он, дыша несколько неровно. У него были огромные зрачки и порозовевшие щеки. Наверняка я выглядел точно так же. Разочарованно застонав, я попытался справиться с накатившим возбуждением. Гидеон посмотрел на меня, и мне показалось, что в его взгляде было смущение и растерянность. — Нам нужно сложить вещи. — Сказал он наконец. — И срочно сделай что-то с волосами: они выглядят так, будто какой-то идиот обеими руками там рылся, а потом швырнул тебя на диван… О, не смотри на меня так, пожалуйста! — Как? — Как будто ты не можешь двинуться с места. — Но так оно и есть. Я не могу сдвинуться с места. — Сказал я серьезно. Лицо Гидеона осветилось улыбкой, но он тут же вскочил и стал запихивать мои вещи в сумку. — Вставай уже, малыш. У тебя есть расческа? — Где-то там есть. — Сказал я невыразительно. Малыш? Он правда сказал это? — Осталось две минуты, — сказал Гидеон и поднял айпод с пола. Интересно, как он там оказался. Или когда. Я лихорадочно приглаживал волосы. Мы могли такое сделать за эти минуты, но предстать во всей красе перед адептами, я был не готов. Гидеон смотрел на меня с серьезным выражением лица. — Кристофер? — А? Я опустил расчёску и глянул в ответ так спокойно, как только мог. Боже! Контроль трещал по швам. Он был прекрасен, и часть меня хотела, очень хотела навсегда остаться здесь вместе с ним. — Ты?.. Я подождал. — Что? — Ах, ничего. У меня в животе появилось знакомое ощущение. — Начинается, — сказал я. — Держи крепко сумку, ты ни в коем случае не должен ее отпускать. И подвинься чуть-чуть, иначе ты приземлишься прямо на столе. Я сделал шаг, все исчезло у меня перед глазами.